Александр ТОРИН: Дурная компания Copyright © 1995 Alexander Taratorin. All rights reserved. Любое изменение этого текста, а также воспроизведение его в коммерческих целях может осуществляться только с согласия автора. E-mail: amtar@pacbell.net. ------------------------------------------------------------------------------- Вместо предисловия Где вы, все эти тени прошлого, со мной ли все это происходило, да и происходило ли это вообще? Жизнь, в которой я жил, что-то делал, говорил, ходил, думал, дышал. Холодный ветер весной на Калининском проспекте в Москве, колонны Ленинской библиотеки, невысокий ряд домов на улице Герцена, аккорды, несущиеся из консерватории, сугробы, яркий, какой-то неестественно белый свет и источенные временем камни в пригороде Иерусалима, торжественный простор Невы, набережная, Марсово поле и величественные решетки Летнего сада, горячий воздух, наполненный возгласами людей на незнакомом языке и пропитанный запахами кофе, фруктов и буйного цветения. Ах, как прекрасно захватывало дух на подъезде к Иерусалиму, когда за каменными террасами древних земледельцев вдруг вырастал город упираясь домами прямо в небо, неестественно низко нависшее над верхушками лысых гор Иудейской пустыни. И дул, дул свежий ветер с Балтики, гоняя сизые тучи над мостами Петербурга, и ряд домов на другой стороне Невы напоминал аккорд из какой-нибудь симфонии. И чинно шли по улице ортодоксальные евреи в широких шляпах, а в саду кустарник рос над склепом, которому было уже несколько тысяч лет, и кто знает, чьи кости когда-то в нем лежали, торговца, священника или знатного гражданина. Иерусалим пал через много веков после его похорон, и прах его был развеян по ветру под грохот маршировавших мимо римских легионов. Подъезд из дома открывался прямо в сад, буйно цвели кусты какого-то неизвестного растения, и воздух был прозрачен настолько, что казалось – сейчас зазвенит. Только небольшое углубление в белом камне скалы светилось среди зелени и цветов. И свет, неестественно яркий свет, исходящий от всего вокруг... «Бррр, куда это меня занесло?» – Я трясу головой, и шепчущий ветерок воспоминаний тускнеет и уходит куда-то, как улетевшая легкая дрема. Я смотрю по сторонам и вижу перед собой привычную стерильную обстановку, чем-то напоминающую больницу: белые пластиковые плитки, белый чуть мерцающий свет люминесцентных ламп, шелестение кондиционера, выбрасывающего из сеток, тут и там нарушающих однообразный узор пластиковых плиток потолка, некое подобие воздуха, которым можно дышать, но нельзя надышаться. Единственное свойство этого воздуха – его постоянная температура. Почему-то решетки кондиционера покрыты узорами, поразительно напоминающими свастику. Жужжат бесчисленные серые коробки, светятся, как глазками, маленькими зелеными лампочками. Эти коробки – основной источник существования нескольких десятков людей, спрятанных в чреве компании Ефима Пусика. Некоторые из коробок разворочены, и наружу торчат их внутренности – пучки проводов, черные жучки микросхем. Люди, сидящие в большом зале, склонились над ними, как хирурги над больным во время операции, и сосредоточенно копаются в их чреве. Я перевожу взгляд на окно. На горизонте возвышаются безжизненные лысые горы, покрытые выжженной травой. У их подножия белеет комплекс построек, напоминающий нефтеперегонный завод. Это канализационная станция, перерабатывающая продукты жизнедеятельности, выделяемые обитателями большого индустриального города, расположенного неподалеку. Иногда вечерами сладковатый ветерок омывает эту станцию, подкатывает к нашему зданию, просачивается через вентиляционные решетки, испещренные подобиями свастик, и оседает в коридорах, создавая иллюзию присутствия в большом общественном туалете. По улице ходят два человека с наушниками и странными машинами, висящими у них за спиной. На первый взгляд может показаться, что они посмотрели мультфильм про Карлсона, который живет на крыше, и хотят взлететь, так как машины издают рычание, вой, чихание и иногда извергают клубы ядовитого сизого дыма. На самом деле, это бензиновые двигатели, нагнетающие воздух в шланги, которыми они разгоняют листья, лежащие на дороге. Метла, как оружие пролетарского дворника, им явно недоступна, как, впрочем, недоступно им и осознание полной бессмысленности их деятельности. Только что сдутые ими листья мгновенно подхватываются налетевшим ветерком и разлетаются по сторонам с какой-то особенной силой. Я некоторое время размышляю над физической сутью этого явления. Лист, пассивно лежащий на дороге, не впитывает в себя никакой энергии, но, подброшенный неистовым потоком воздуха с запахом масла и бензина, он впитывает энергию, и даже слабое дуновение резонирует в нем и подбрасывает его в воздух с удесятеренной силой. Спустя несколько секунд, пока эти мысли проносятся в голове, становится ясно, что моя теория не выдерживает никакой критики с точки зрения современного естествознания. Две фигурки удаляются в плоское безжизненное пространство пейзажа, продолжая с методичной бессмысленностью развеивать сухие листья. Они бредут по дороге, чихают и жужжат моторы, поднимается пыль. Эти люди и их действия представляются мне философским обобщением проходящей человеческой жизни. Из здания напротив выходит полный человек в хорошем костюме. Он несет под мышкой пузатый кожаный портфель, в котором обычно носят протоколы крупных деловых сделок, проходит под развевающимся звездно-полосатым флагом и садится в огромную блестящую американскую машину, более напоминающую небольшой автобус. Машина ревет всей мощью своего восьмицилиндрового двигателя, взвизгивает шинами и уносится, оставляя после себя лишь маленькое облачко выхлопных газов. На вид этот человек похож на преуспевающего бизнесмена, но здание, из которого он вышел, принадлежит религиозному центру. Впрочем, в Америке одно немногим отличается от другого. Недавно выяснилось, что святые отцы, работавшие в этом центре, развращали малолетних прихожан, был крупный скандал, но на чувства верующих это видимого влияния не оказало. Широкая асфальтовая дорога течет мимо одинаковых зданий, напоминающих грибы, выросшие после дождя. Здания эти похожи на упаковочные коробки, в которых кто-то проделал отверстия для окон и застеклил их темным стеклом. Большинство коробок пустуют – компании разоряются одна за другой и уезжают из райского уголка в более скромные и дешевые штаты Америки. Процветает только религиозный центр, в избытке производящий туманное облако проповедей. Второй процветающей фирмой в округе является компания Пусика, которая, в отличие от проповедников, производит вполне осязаемые предметы материального мира. Я мысленно возвращаюсь к той цепи событий, которые привели меня в эту странную точку жизненного пространства и времени. Начиналось все хорошо, но когда же впервые у меня в груди и в желудке возникло странное посасывающее тревожное чувство, приходящее в роковые моменты судьбы, засасывающей тебя в водоворот событий, которые ты уже не в силах изменить, и только подсознание отбрасывает смутную тень из будущего на действительность и шепчет тебе: «Берегись, берегись, берегись...» Глава 1. Полет. Огромный, не вполне чистый, трясущийся автобус, совершенно не соответствующий представлениям бывшего советского человека о загранице, а тем более о цитадели империализма и крупнейшей и богатейшей стране Запада, вез меня с центральной автобусной станции Манхеттена в аэропорт имени Кеннеди. По представлениям моей юности, прошедшей под сенью марксизма-ленинизма, такой автобус мог передвигаться только где-нибудь в африканской стране, вставшей на осознанный курс социалистического строительства и утилизирующей отрыжку прошлых ошибок, в виде доставшегося в наследство от колонизаторов проржавевшего допотопного средства передвижения человеческих тел, с сиденьями, черными от пота и грязи тысяч перевезенных им аборигенов. За рулем автобуса сидел сморщенный китаец, почти совершенно ничего не понимающий по-английски и, казалось, умеющий произносить только названия остановок, да и те с жутким акцентом. Совершенно непонятно было, каким образом он умудрялся управляться с огромной рычащей неповоротливой махиной, набитой разношерстной публикой – лопочущими японцами, слегка помятыми, но не утратившими остатки лоска туристами из Европы, совершенно бандитского вида группой странных мужчин, молчаливых, в грязных одеждах и подозрительным образом не имевших абсолютно никакого багажа. В соседнем ряду сидели веселые старушки в кружевных белых воротничках, замотанные в длинные серые платья, и православный, невесть откуда взявшийся поп, с круглым, довольным и лоснящимся лицом, похожим на свежевыпеченный блин. Автобус несся среди нагромождения дорог, автострад, неприглядных, даже жутковатого вида домов красного кирпича, по совершенно разбитой дороге, лавируя между громадными выбоинами в асфальте, иногда попадая в них, причем при каждом таком ударе раздавался жуткий скрип и скрежет, и я внутренне сжимался, ожидая, что проржавевшие конструкции развалятся и мы никогда уже не доедем до аэропорта. Но сморщенный водитель был виртуозен и, не прошло и получаса, как копошащееся чрево грязной железной коробки было вытряхнуто у дверей аэропорта. Я вошел в просторный и ярко освещенный зал, прошел регистрацию и оказался среди пассажиров, ожидающих самолета голландской авиакомпании, отлетающего в Амстердам. Мое тело совершало странные и довольно-таки нелогичные перемещения в пространстве. Три десятка лет моя физическая оболочка прочно проживала в Москве, правда, в последние годы совершая недолговременные и относительно недалекие вылазки на Европейский континент. Затем, под влиянием внешних и внутренних обстоятельств, она перенеслась в Израиль. В текущий момент современные средства передвижения помогали мне совершить странный и, на первый взгляд, совершенно бессмысленный виток в пространстве: улетая из Америки, я возвращался в Москву, оттуда улетал обратно в Израиль, и все это для того, чтобы вскоре снова улететь в Америку. Если бы я тогда знал, что в результате этого сумасшедшего витка, покрывающего больше половины нашего маленького голубоватого шарика, я вернусь в маленькое подобие огромной России, перенесенное на американский континент, все происходящее окончательно потеряло бы всякий смысл и тем более рациональное содержание... Объявили посадку, и хорошо одетая толпа, пахнущая по-европейски французской косметикой, дорогим табаком и кожей, журча полилась сквозь небольшой коридор к огромному Боингу, светящемуся огнями, сверкающему крахмальными белыми салфетками и улыбающемуся приветливыми улыбками молодых, светловолосых и неправдоподобно опрятных стюардесс. Толпа как будто заворчала от удовольствия и принялась рассаживаться в креслах. Холеные бюргеры в шерстяных костюмах, с запонками, галстуками, усами, вызывающие в памяти детские книжки с изображениями буржуазии и господ, среднего возраста дамы в элегантных костюмах, с косыночками на шее, более демократичного вида молодые парни, все, как один, высокие, в ослепительно белых кроссовках и голубых джинсах, светловолосые нордические девочки с рюкзаками, строгие американские бизнесмены с портативными персональными компьютерами, несколько японцев в одинаковых голубоватого цвета костюмах, галстуках и черных лаковых ботинках- все они устраивались на своих местах, журчала иностранная речь, а за окном светился разноцветными огнями огромный аэропорт. Тихо шумели турбины Боинга, опрятные стюардессы сновали между рядами, и вот огромное тело лайнера стронулось с места, покружилось между ангарами, взревели турбины, и земля мягко и незаметно унеслась вниз. В иллюминаторе засветилось, чуть мерцая, море цветных огней, огромные небоскребы уплыли из вида, и внизу расстелилась черная холодная мгла Атлантики. Мягкий убаюкивающий свет, мерный шум моторов, горячий обед и бокал коньяка настраивали на вечерний отдых и предвкушение встречи с родителями, которых я не видел уже несколько лет, и с семьей, по которой я уже успел соскучиться. Жизнь была прекрасна, тем более что впереди меня ожидали новые впечатления, просторы и заманчивые перспективы. Только странное чувство тревоги, почему-то поселившееся у меня в груди, изредка сдавливало дыхание, и на душе становилось как-то тоскливо. Неясные образы, какие иногда бродят в сознании после кошмарных снов, как тени, передвигались перед глазами. Я посмотрел в иллюминатор на едва видное в лиловой тьме крыло Боинга, закрыл глаза и мысленно вернулся на три недели назад... Три недели тому назад я еще находился на берегу океана в знаменитой долине, зеленой и залитой солнцем, несмотря на зимнее время. В долине этой располагался мировой центр электронной промышленности, а по соседству зеленели лужайки нескольких известных американских университетов. Настроение у меня было хорошее, я только что сделал успешный научный доклад и выслушал поздравления коллег. Моя научная карьера, оборванная хаосом, воцарившимся в России, и возобновленная практически с нуля на берегу Средиземного моря, казалось, начинала свой новый виток. Долина встретила меня свежим, пахнущим солью морским воздухом, зеленью сосен, соседствующих с пальмами и секвойями, блестящими роскошными автомобилями, неслышно несущимися по автострадам, чистенькими зданиями, покрытыми красными черепичными крышами и уютными кафе, в которых, по слухам, собираются Нобелевские лауреаты. Люди вокруг ходили без автоматов, на входе в магазины не проверяли сумки на наличие взрывных устройств, и дома обывателей были, на мой взгляд, совершенно не приспособлены к отражению ракетных и химических атак. Самое поразительное, что местных обитателей все это совершенно не удивляло, равно как и то, что за чрезвычайно умеренную плату из их кранов круглые сутки текла горячая вода. Эта удивительная возможность в любой момент открыть кран и встать под душ особенно поразила меня, привыкшего к безденежью и к спартанским условиям израильской зимы. Во время конференции произошел смешной случай, заставившийся меня задуматься о материальной стороне жизни. Я встретил нескольких русских ребят, работающих теперь в Америке. Как это всегда бывает, мы разговорились, делясь друг с другом своими впечатлениями, вспоминая общих знакомых, и после заседания зашли в уличное кафе и купили несколько бутылок пива. Я с удивлением смотрел на то, как мои спутники долго пытались отвернуть металлические крышки. Оказалось, что на американских бутылках была предусмотрена специальная резьба, позволяющая без труда их откупорить. Однако пиво оказалось немецким и бутылки были запечатаны самым что ни на есть обычным способом. – Чего же делать? – в недоумении спросил один из моих новых знакомых. – Надо магазин поискать, купить открывалку, – уверенно произнес второй и уже начал приподниматься со стула. – Мужики, вы чего, охренели? – я продемонстрировал бывшим советским гражданам традиционный способ открывания бутылок путем прикладывания пробки к краю столика и легкого удара по горлышку. Мои спутники вначале с удивлением посмотрели на меня, потом друг на друга, и в глазах у них промелькнуло смущение. Случай этот окончательно убедил меня в правильности марксистского тезиса о том, что бытие определяет сознание. Буквально в нескольких минутах от центра, временно собравшего под своей крышей ученых мужей, работал мой старый друг, с которым мы вместе учились в институте. Еще встретившись с ним в аэропорту, я успел заметить, что он не только стал солидным, хорошо одетым господином, но и заметно посвежел. Куда-то пропал болезненный, землистый цвет лица, вместо этого на его щеках играл здоровый румянец, пробивавшийся сквозь светло золотистый загар. Андрей работал в процветающей местной фирме, основанной выходцем из России времен стабильного застоя Ефимом Пусиком. Компания Пусика производила уникальное электронное и механическое оборудование, с каждым годом богатела все больше и больше, что сказывалось на благосостоянии сотрудников и естественным образом заставляло меня вспоминать о скромной университетской зарплате. Моя старенькая и первая в жизни машина, стоившая больше вырученного от продажи новой кооперативной квартиры в Москве, к этому времени проржавела, и в салоне после дождей хлюпала вода. Предстоящая починка нависала надо мной своей унылой неизбежностью, обещая оставить солидную брешь в семейном бюджете и вызывая некоторое чувство неуверенности в завтрашнем дне, по слухам, довольно типичное в капиталистическом мире. Конференция подходила к концу, и в один из вечеров Андрей заехал за мной на своей новенькой Тойоте. Лицо его было важно и торжественно, щеки слегка надуты. Он посмотрел на меня оценивающим взглядом. Глаза его скользнули по туфлям, десять лет назад купленным по талонам перед свадьбой в магазине для новобрачных, австрийскому костюму, по случаю выхваченному тещей в период конца застоя в Москве на распродаже для ветеранов, по израильскому галстуку и рубашке, с едва заметной надписью «Москва» на нагрудном кармане, пересланной родителями из Москвы для бедствующих научных сотрудников в Израиле. По-видимому, мой внешний вид, хотя и оставлял желать лучшего, его удовлетворил. Он раскрыл рот и произнес, тоном диктора советского телевидения, объявляющего о визите важной государственной особы: «Я рассказал Ефиму о тебе, и он хочет с тобой встретиться». Мы уже как-то обсуждали эту тему, и я отнесся к подобной идее без особого энтузиазма, так как мои познания совершенно не совпадали с той областью, в которой Пусик сделал свой бизнес. Время было уже довольно позднее – начало девятого вечера – и лицо мое, по-видимому, выразило некоторое недоумение, замеченное Андреем. – Сейчас мы поедем к нам в компанию! – по-военному отчеканил он. – Ефим ждет. – Эти последние слова были произнесены с каким-то особым оттенком значимости, с придыханием. Наверное, так же когда-то вызывали какого-нибудь деятеля искусств на ночное совещание к Сталину в Кремль – тоном, не терпящим возражений и объясняющим непонятливому товарищу всю неуместность его мягкотелого замешательства. Через четверть часа мы уже подъехали к зданию компании Пусика. «Pusik» – гласила крупная эмблема у входа. Меня поразило, что, несмотря на поздний час, окна просторного двухэтажного здания были ярко освещены, а стоянка была плотно заставлена машинами сотрудников. «Вот это работа», – подумал я, и вдруг в голову полезли полосы старой газеты «Правда», описывающие суровую и напряженную борьбу за существование, которую приходится вести среднему американскому труженику. Труженик этот потому и обладает сравнительно высоким уровнем жизни, что все свои силы отдает работе. Правда, все это напускное, так как труженик этот не обладает уверенностью в завтрашнем дне, потому в душе его усиливается напряженность и усталость. Я потряс головой, и белые газетные полосы развеялись, как разлетающиеся бабочки-капустницы. Мы поднялись по небольшой лестнице и зашли в здание. Недалеко от входа, в ярко освещенном холле, стоял довольно крупный, благообразный джентльмен лет пятидесяти-пяти – шестидесяти. Он был одет в плотный черный шерстяной пиджак дорогого покроя, в белоснежную рубашку, брюки со стрелочкой, и до синевы выбрит. Ярко выраженные еврейские черты пожилого одессита совмещались в нем с аристократичностью облика, властностью и осознанием собственной силы. – Это Ефим, говори с ним только по-английски! – шепнул мне Андрей, и на лице у него появилась почтительная улыбка. Рядом с Ефимом стоял седой пожилой господин благообразного вида с римским профилем и с маленькими седыми усиками. Он держал в руках огромный чертеж какого-то устройства, с деталями, разметками, отверстиями и бог знает чем. Судя по его безупречной английской речи, господин этот родился и прожил всю свою жизнь в Западном полушарии. Голова его была втянута в плечи, и вся фигура изображала некоторую подобострастность и полную готовность исполнить любое распоряжение хозяина. – Ефим, посмотрите, пожалуйста, – говорил он. – Мы сделали отверстия в этой планке: я предусмотрел четыре по бокам, чтобы можно было повернуть блок, но решил, перед тем как пускать деталь в производство, еще раз показать вам чертеж. – Слушай, – лицо Ефима брезгливо сморщилось. – Слушай, слушай, слушай, – он раздраженно закрутил головой. Звучало это по-английски так: «Листен, листен, листен, листен» с сильным русским акцентом, – Потом, потом. Я ничего не хочу видеть. Делайте все сами, я в эти дела не вмешиваюсь. Мы же говорили об этом вчера. Вообще никаких отверстий не надо, не нужны они и всё, я же тебе все уже объяснил. Лицо пожилого господина с усиками выразило недоумение. – Ефим, вы же вчера сами попросили меня сделать отверстия, вот я и пришел вам показать... – Листен, листен, листен, сколько можно меня отвлекать? – небрежно сказал Ефим. – Ну, сделал ты эти отверстия, хорошо, пускай деталь в производство. Черт с ним, мы потеряем пару десятков тысяч, что я могу поделать? Просверлим отверстия, пусть будут. Да, сделай их, это неплохо даже смотрится. Красиво, да? – Ефим надел очки и стал рассматривать чертеж. – Сделай, только не четыре, а шесть. Но вообще-то они не нужны, я же вчера тебе говорил, что не надо никаких отверстий! Ну сделай парочку, может быть, они пригодятся. Ну ты же видишь, никаких отверстий не надо. Я чего хочу, чтобы вы все сами думали. И берите на себя смелость принимать решения. Вот ты просверлил отверстия, приди ко мне и скажи: «Ефим, я их просверлил». Ну представим себе, что ты не прав, да, конечно, не прав! Ну и что? Так и скажи: «Не прав!», не бойся признаться в ошибке. Я тоже делал много ошибок. Но отверстий никаких не делай, не трать время, все эти дырки убери и пускай деталь в производство. Ты понял, о чем я говорю? – Хорошо, Ефим, все понял, Ефим, будет сделано, уже иду! – седой господин свернул чертеж и быстрым пружинящим шагом ушел куда-то в глубь здания. Только что услышанный диалог меня поразил, но я пока решил ничему не удивляться. Андрей сделал шаг навстречу Ефиму. – Ефим, – вот это тот самый парень, о котором я вам говорил, – сказал он по английски. – Так вот ты какой! – Ефим перешел на русский, чуть посмеиваясь и одновременно окидывая меня взглядом с ног до головы. Взгляд его пробежал по моим черным лаковым ботинкам с длинными носиками, брюкам, пиджаку, галстуку. Ноздри его чуть раздулись, и мне вдруг показалось, что он принюхивается. По-видимому, мой облик его устроил, он улыбнулся и приветливо протянул мне руку. – Ну пошли, поговорим. Я так мучаюсь, ты же сам видел, вокруг сплошные идиоты. Ну ты же слышал, дырку не в состоянии просверлить! Не могут элементарную вещь сделать уже два года, я двадцать миллионов на этих дырках потерял! Совершенно не могу найти толковых, да даже не толковых, просто нормальных инженеров. Сейчас поговорим, только давай на минутку в сборочный цех зайдем. Мне надо проверить, что эти бездельники там натворили! – Он подошел к двери, на которой было написано «Вход только для сотрудников компании», и потянул за ручку. За дверью открылся огромный, ярко освещенный зал, с рядами столов и огромным количеством ящичков и полочек с металлическими деталями, проводками и винтиками. – Пошли, пошли, посмотришь на то, как мы живем. – Ефим, усмехаясь, прошел в дверь. Мы следовали за ним в некотором почтительном отдалении. За ближайшим столом сидела женщина с характерными мексиканскими чертами. Она доставала пинцетом из маленькой коробочки крохотные детальки, ловко соединяла их с детальками побольше и складывала в другую коробочку. Ефим остановился около стола. – Ну, как дела? – спросил он, снова перейдя на английский. Не дожидаясь ответа, он надел очки и стал похож на доброго старого дедушку -часовщика. Неожиданно лицо его помрачнело. – Где новое крепление? – он пристально поглядел на Андрея. – Я же говорил Леониду, чтобы он прекратил собирать старые подставки, вы меня до инфаркта доведете! Ну-ка, вызови его сюда! Андрей семенящим шагом подбежал к телефону, нажал на кнопку, и с потолка заревел его голос, с неистребимым русским акцентом, усиленным громкоговорителями: «Леонид, 278! Леонид, Ефим по номеру 278!». В голосе Андрея слышалась грозная решительность, не оставляющая сомнений в том, что произошло нечто серьезное. Тут же раздался гудок, и Ефим взял трубку. – Леонид, – прорычал он, – что происходит? Я подхожу и вижу, что вы до сих пор собираете старые подставки! Я же вчера приказал остановить все и отправить всех сборщиков домой до тех пор, пока новые детали не поступят! На другом конце линии еле слышался объясняющий и извиняющийся голос Леонида. – Листен, листен, листен, листен, к черту заказчиков! – Повысил голос Ефим. – Они подождут, я не желаю больше старую подставку видеть. Хорошо, я завтра проверю. – Он бросил трубку. – Иди домой, иди домой, отдыхай, к детям, уже поздно, – ласково сказал он женщине. – Они дают тебе бесполезную работу, не думают. Один я должен за всех думать. Приходи завтра с утра, начнешь собирать новую подставку. А это все выкини, все равно не нужно. Женщина с уважением смотрела на Ефима снизу вверх. – Хорошо, хорошо, Ефим, – пробормотала она, накинула пиджак и встала из-за стола. – Что значит хорошо? – Ефим начал раздражаться. Он схватил ящик с маленькими блестящими металлическими детальками и швырнул их в мусорную корзину. Детальки с шорохом скользили по обрывкам бумажных листов, проваливаясь в темную глубину ящика. – Вот это хорошо! – Ефим удовлетворенно отряхнул руки. – Ну вот видите, – уже спокойным голосом и по-русски сказал Ефим, обращаясь к нам. – Вот такие неинтересные проблемы приходится решать. А что делать, ведь в одну секунду прогоришь и по миру пойдешь. Ну пойдем, поговорим. Мы поднялись на второй этаж и зашли в кабинет Ефима. На письменном столе стояли несколько фотографий, на которых Ефим сидел с женщиной и маленьким ребенком. На другой фотографии ребенок был уже постарше, и в нем можно было узнать симпатичную девочку, похожую на отца. На третьей фотографии Ефим был в компании друзей, российского происхождения, с безошибочно узнаваемыми лицами интеллигентов шестидесятых годов. Впрочем, фотография эта была сделана уже за пределами одной пятой части суши, что можно было определить по просторной комнате, камину и обилию импортных напитков на столе. Ефим сел за стол и вздохнул. – Ну, рассказывай, – сказал он, обращаясь ко мне. – Вот он, – и он кивнул в сторону Андрея, на лице которого мгновенно возникла почтительная улыбка, – рассказывал о тебе. Значит, наукой занимаешься, в Израиле живешь? Там хорошая наука, есть сильные люди, я ведь там почти год прожил, только сбежал – работу в Англии предложили, но вот попал сюда и застрял, здесь затягивает, ты знаешь? Удивительное место! Ты вроде нормальный, я ведь людей хорошо вижу, у меня интуиция, парень толковый. И по-английски говоришь. – Ефим вдруг перешел на английский. – Машину водишь, знаешь, как на Западе жить, самостоятельный. Ведь когда в Израиль уехал, никто тебе не помогал, сам карабкался? А там условия жесткие, не то, что здесь. Я это в людях уважаю. Здесь ко мне ребята приезжают из России, на все готовое, жизни не знают, получают все сразу, квартиры, машины, деньги. Я, когда приехал, полы мыл за тридцать центов в час, не то, что они, – и он качнул головой в сторону Андрея. – Ведь нет у тебя проблем, правда? И зарплаты хватает? Андрей качнул головой и расплылся в натянутой улыбке. Он не сводил глаз с Ефима, полураскрыв рот и ловя каждое его слово. – Я думаю, с тобой проблем не будет, – снова перешел на русский Ефим. – Ты знаешь, у нас сейчас имеется небольшая проблема. Промышленность меняется, то, на чем я деньги сделал еще пару лет доход давать будет, а потом придется уходить. Они какие-то новые методы придумали, статьи пишут, и никто не знает, что это такое. Есть какие-то профессора, но они даже толком объяснить не могут, о чем это все. У нас были гениальные ребята, ушли, жалко, такие типчики, из принципа по-русски с родным отцом не разговаривали. Или вот инженеры, они ходили в халатиках, с калькуляторами, идиоты, считали что-то. Ну, при чем здесь желтые носки, да, да, они ходили в желтых носках! С умным видом, а носки желтые, брюки короткие, и калькуляторы из кармана торчат! Представляешь, желтые носки и такие короткие брюки, чуть ниже колен! Я когда пришел, за неделю все сделал, то, что они год в своих носках вычисляли! Ефим продолжал говорить, переходя то на русский, то на английский. Его мягкий баритон обволакивал моё сознание. Все, о чем он говорил, было понятно, но раздроблено на мелкие, изолированные друг от друга островки, и я с ужасом почувствовал, что уже давно потерял нить разговора и совершенно не чувствую взаимосвязи между инженерами в желтых носках, новыми идеями в электронике, отверстиями и гениями, не разговаривающими с родителями по-русски. Временами мне казалось, что Ефим переходит еще на какой-то третий язык, смысл которого я не вполне понимал. Странное чувство туманной прострации возникло у меня в голове. Ефим все продолжал говорить. – Ты понимаешь, о чем я говорю? – вдруг спросил он и пристально посмотрел мне в глаза слегка настороженным, неподвижным, оценивающим и цепким взглядом. Я вышел из оцепенения и почувствовал некоторую неловкость. Переспрашивать Ефима было как-то неудобно. – Да, да. – ответил я. – Хорошо! – сказал Ефим и сразу как-то успокоился. – Ты знаешь, трудно найти толковых людей. Вот и он тебя рекомендовал, – и Ефим качнул головой в сторону Андрея, который сразу же покраснел, расплылся в застенчивой улыбке и покачал головой, как будто хотел сказать, что хотя и рекомендовал меня, но сам он при этом не при чем. – В общем, я долго уже говорю. Если захочешь, мы сделаем на тебя все документы, визу, приедешь, устроишься. Поработаешь год-другой, захочешь – оформим тебе грин-кард. Я вижу, ты парень толковый, может, справишься. Очень надо бы разобраться в этой теории, они понаписали статей, сами ничего не понимают. Так что смотри, денег тебе подбросим, будешь жить нормально, привези семью, купишь новую машину себе и жене. Я от тебя ничего не хочу, чувствуй себя свободно – читай, разбирайся, в библиотеку ходи, может, чего придумаешь, нам объяснишь. Не получится – как хочешь, можешь найти другую работу, уйдешь - в университет или в Израиль вернешься. Ну потеряем мы твою зарплату за пару лет, это не проблема. Я с этими идиотами, которые дырки просверлить не могут, в сто раз больше уже потерял! Так что поработаешь спокойно, не торопясь, накопишь денег, ведь это тоже важно, у тебя же наверняка зад голый! Да? Правильно я говорю? Ты меня поправь, если я не прав. Ну все, я закончил! – Ефим резко встал и улыбнулся мне: – По рукам? – спросил он. Противоречивые чувства овладели мной. Предложение звучало заманчиво, каков размах, – на дырках потерять миллионы! Такое бывает, быть может, раз в жизни – пожить и поработать в знаменитом месте, да еще и хорошую зарплату получать! Я вспомнил мучительный процесс подготовки заявок, десятикратное переписывание статей, ответы на идиотские замечания рецензентов и все увеличивающуюся неопределенность по поводу того, получу я место на факультете в следующем году или нет. – По рукам! – неожиданно для себя и бодро ответил я и пожал руку Ефиму. Только холодок вдруг родился где-то в горле, как маленький холодный комок пробежал по груди и спустился в область желудка. Стены на мгновение поплыли перед глазами, и из-за серой пелены подсознания на долю секунды я увидел себя, день изо дня поднимающегося по лестнице на второй этаж компании под ярким, чуть мерцающим светом люминесцентных ламп. Видение качнулось и исчезло. – Все, поздравляю, ты Ефиму понравился, – прошептал Андрей. – Считай, что дело в шляпе, у нас все делается быстро. Собирай вещи и готовься к жизни в Америке. Этим вечером я смотрел на проплывающие за окном окрестности, мягко светившуюся зеленым светом панельную доску машины, читал знаменитые, знакомые с детства названия окрестностей и компаний. Меня ждало интересное и пока что неизвестное будущее. Я старался не думать о холодке, иногда возникающем внутри, и списывал его на счет предстоявших перемен и связанных с ними трудностей и хлопот... На востоке поднималась заря, алюминиевая махина огромного лайнера осветилась первыми лучами солнца, белые редкие облака висели внизу над бескрайней голубой равниной океана. Я физически ощущал, как крохотная песчинка моей плоти отдаляется от солнечного мира дикого Запада и с каждой минутой приближается к древней, просыпающейся Евразии, где в заснеженной Москве ждут и надеются увидеть меня люди, давшие мне жизнь и носившие меня на руках по маленькой комнатке в доме, около сада Эрмитаж, а на берегу Средиземного моря спит в своей кроватке малыш, который, Возможно, когда-нибудь будет вспоминать обо мне, пролетая в небе над полоской земли, давшей ему жизнь. Над Амстердамом висел густой белый туман. Боинг погрузился в него и плюхнулся на покрытую инеем посадочную полосу . Разноязычная толпа вытекла наружу под прощальные улыбки очаровательных светловолосых стюардесс. Через сорок минут я уже поднимался по трапу летевшего в Москву самолета той же голландской авиакомпании. Неведомым образом близость столицы пяти морей начала ощущаться с первых секунд моего пребывания на борту. Самолет был поменьше размерами и весь неустроенный. Ковер был покрыт пятнами от кофе, кресла - серыми и обтрепанными. В рукоятке моего кресла, из открытой пепельницы, торчала раздавленная сигарета со следами яркой женской помады. Обслуживали нас несколько заспанных женщин с усталыми лицами и угрюмый стюард с явными признаками утреннего похмелья. «Вот так и приехали!» – подумал я. Лететь предстояло всего часа три, так что неустроенность можно было легко пережить, тем более, что вскоре мне предстояла встреча с родными и друзьями, которых я не видел уже несколько лет. Я с интересом осматривался по сторонам. Пассажиры, летевшие в Москву, резко отличались от людей, которых я видел в последние годы. Кроме нескольких бизнесменов, большую их часть составляли бывшие советские граждане, к которым я присматривался с особенным интересом. Мимо меня прошла дама средних лет с крупными бедрами, мускулистыми ногами, в юбке и пиджаке. Весь ее облик ассоциациировался одновременно с инспектором РОНО, преподавателем истории КПСС и с начальником отдела кадров крупного секретного учреждения. Дама была полна чувства собственной значимости и превосходства над окружающими. В руках она несла огромную хрупкую шляпную коробку , разукрашенную лентами и кружевами. Я представил себе, как, сидя где-нибудь в министерском кабинете за столом с зеленым сукном, она будет доставать шляпку и примерять перед зеркалом, а потом, спрятав её в шкаф, проводить рабочие совещания. Тем временем дама с опаской обследовала отделения для багажа, выбрала самое свободное, и осторожно задвинула туда коробку со шляпой. Следовавшие за дамой персонажи словно вышли из той славной поры, когда крупные деятели районного масштаба ездили на черных Волгах и проводили заседания, посвященные битве за урожай. Первым шел пожилой мужчина со скуластым, слегка отекшим лицом, закутанный в серое добротное пальто и почему-то в каракулевой шапке. За ним семенил мужик помоложе, в таком же пальто, с пробором и угодливым лицом, по виду явно подчиненный первому. – А все-таки, Николай Иванович, – сказал он, – хорошо, что с голландцами о сотрудничестве договорились. И договорчик подписали о намерениях, надо будет непременно Трофиму Федоровичу показать. Начальник оставил это замечание без внимания. Он указал на набитый бумагами кожаный пузатый портфель и сухим голосом сказал: – Петр Семенович, потрудитесь определить портфельчик. – Сейчас, сейчас, Николай Иванович, – засуетился второй, сейчас быстренько определим. Он открыл дверцу багажного отделения и принялся засовывать туда портфель. Раздался хруст картона и одновременно стон дамы – инспектора РОНО. – Товарищ, товарищ! – визгливо закричала она, – Осторожнее, там шляпа! – Да вы своей шляпой, понимаете, всю секцию заняли, надо и с другими пассажирами считаться! – неожиданно агрессивно отвечал Петр Семенович, продолжая деловито засовывать портфель. Дама в отчаянии вскочила со своего места и низким грудным голосом закричала на весь салон: – Граждане, ну скажите же ему! – Она посмотрела на меня, явно ища поддержки, но импортный плащ и растерянное выражение лица видимо смутили ее. – Ничего не понимают, басурмане! – раздраженно буркнула она, и, вскочив, ловко оттолкнула Петра Семеновича, с необычайной легкостью выхватила у рук из него портфель, вытащила из секции слегка помятую коробку со шляпой и положила ее себе на колени, раскрасневшись и раздраженно сопя. – Вы, гражданочка, поосторожнее, – заметил Петр Семенович. –Так вот, Николай Иванович, – продолжал он, – вы уж обязательно по приезде доложите Трофиму Федоровичу о договорчике. И совещаньице надо собрать, а то как бы Александр Гаврилович не подсуетился, он ведь у нас из рук работу выбить может! Николай Иванович не очень хотел показать подчиненному, что он внимательно слушает его и отвечал в довольно сухой и неопределенной манере: – Да, Петр Семенович, будет вам. Обсудим с товарищами, обмозгуем, Александру Гавриловичу рука коротка до нас дотянуться! – Неожиданно голос его повысился и сорвался: – Хрена чертова он у меня получит! Я ему яйца откручу, да я до самого Ивана Леонидовича доберусь если что. Они у меня все вот тут ходить будут! – Рука его сжалась в кулак и наглядно продемонстрировала, где именно и как будет ходить зловредный конкурент, если он позволит себе чего лишнего. Они уселись, и обрывки их разговора уже более не долетали до меня. На меня повеяло забытым и даже родным . Эти люди были плоть от плоти той огромной страны, в которой я родился, и все их интонации, жесты, обороты речи были мне понятны до глубины души, как будто я жил с ними бок о бок на протяжении многих лет. Я уже мог прикрыть глаза и фантазировать о том, как Петр Семенович приедет в свою квартиру с паркетным полом и гардинами, полная жена в халатике нальет ему рюмку холодной «Столичной» и он, закусывая селедочкой, будет рассказывать ей о диковинных товарах и культурном обращении в заморской стране Голландии. Тем временем в проходе появились два осоловевших и распространявших крепкое пивное дыхание мужичка в заштатных, грязноватых, физкультурного покроя куртках. Глазки у них были маленькие и круглые, одинаковые рыжие усы свисали с губ. Напоминали они слесарей автопарка, которые хотели закусить пивко воблой, но подкативший самолет помешал им это сделать. За мужичками тянулись две совершенно неразличимые бабенки, тащившие огромные сумки и аромат каких-то дорогих импортных духов, совершенно не сочетающийся с их обликом. – Коль, а Коль, куда садиться-то? – залихватски спросила одна из них. – Да не суетись ты, все рассядутся! – Коля ожесточенно продирался сквозь узкий проход. – Погуляли и будя, пора по домам. – Коля снял физкультурную куртку, обнажив рубашку грязного розового цвета с закатанными рукавами. – Щас пивка понесут голландцы, гуляем ребята! Катерина, – протяжно скомандовал он, – занимай позиции, кавалерия! Бабы, сопя, начали суетливо запихивать раздутые сумки в багажные секции, явно не предназначенные для этого. Под их напряженное сопение в проходе появились невесть откуда взявшиеся в Амстердаме эскимосы в меховых полушубках, меховых же сапогах, с огромными, грязными, пахнущими кожей и сырой рыбой баулами. Баулы они несли за плечами, причем, проходя мимо, один из них больно задел меня по голове. – Ой! – с удивлением от внезапной боли вскрикнул я. Эскимос повернулся и посмотрел на меня. Он был довольно-таки молодым парнем, его карие раскосые глаза смотрели прямо в мои. Меня поразила застывшая космическая пустота и неподвижность этих глаз. Я вспомнил, что когда-то в детстве мама водила меня в зоологический музей и точно такие пустые, бездонные глаза были у огромного темно-коричневого чучела морского льва, лежащего на цементной скале в большом сумрачном зале. Я понял, что объясняться далее совершенно безнадежно. Казалось, парень тоже это понял, отвернулся и тут же огрел воняющим рыбой баулом пожилого голландца, сидевшего на пару рядов впереди от меня. Наконец, все пассажиры расселись по местам. Самолет с неожиданной бойкостью разогнался, нырнул в белое марево тумана, и вскоре за иллюминаторами засияло солнце. Запахло свежим кофе, и взбодрившиеся и проснувшиеся стюардессы разнесли обед. Я уже допивал офе, как вдруг с кресла передо мной раздалась странная, жужжащая космическая мелодия, резанувшая своей первозданной дикостью по нервам и заставившая меня вздрогнуть. Мне неожиданно стало жутко. В этом заунывном напеве, резонировавшем где-то в обшивке самолета, казалось было все: долгая темная полярная ночь, бескрайние белые просторы, холод, ледяными иголочками пронизывающий кожу, синеватые глыбы льда, лай собак, скрип нарт по снегу, радость добычи и запах тюленьей крови, запах дыма, чувство насыщения и тепло, распространявшееся по замерзшему телу после еды. Я с ужасом и любопытством посмотрел в просвет между передними креслами. Передо мной полуобернувшись сидел один из представителей народов Севера, снявший меховую шапку и раскинувшийся на кресле. Лицо его выражало какое-то лучезарное удовольствие, вызванное сытным горячим обедом. В зубах у него была вставлена пластинка, с помощью которой он и издавал эти странные жужжащие звуки. Эскимос поймал взгляд и, не переставая жужжать, уставился мне прямо в глаза тем же бездонным и ничего не выражающим пустым взглядом карих неподвижных глаз. Мелодия поднялась до высоких тонов, снова спустилась вниз и продолжалась в своей космической заунывности. Шестым чувством я понял, что я уже почти дома, и неожиданно слезы навернулись на глаза. Глава 2. Рейс Москва–Амстердам откладывается. Москва была покрыта снегом. Самолет покружился над рощицами голых берез, каналом имени Москвы и, подпрыгивая на ухабах, наконец приземлился посреди заледеневшего поля, по которому мела поземка. На непродолжительное время я снова оказался в той точке пространства, в которой прошла почти вся моя сознательная жизнь, где я любил, работал, смеялся и плакал. Почему-то все официальные лица аэропорта были в омерзительной форме серо-зеленых цветов. Сразу же у выхода из самолета стоял солдатик с каким-то приспособлением и, щелкая кнопкой, остервенело считал пассажиров, сошедших с зарубежного лайнера. Бесформенные женщины в серых мышиных таможенных костюмах, чекистского вида солдаты в зеленых мундирах на паспортном контроле, пристально смотревшие в глаза приезжим, словно пытаясь выявить классовых врагов и шпионов, милиционеры серых пиджаках - все создавало впечатление, что я попал в огромную военизированную зону. Таможня не работала, и в единственное окошечко выстроилась огромная очередь ничего не понимающих иностранцев и привычно ожидающих бывших советских граждан. Над последними контрольно-пропускные органы почему-то издевались особенно злобно и изощренно, перетряхивая все чемоданы, как будто мстили им, прибывшим из-за кордона, за свою неприглядную жизнь. За линией, разделяющей Россию и нейтральную зону, стояли постаревшие мать и отец и вглядывались в толпу, надеясь увидеть меня. Я помахал им рукой, и мама, увидев меня, сложила руки на груди, словно благодаря Бога за то, что я прилетел и нам довелось-таки еще раз свидеться. За родителями стояла шеренга бандитского вида типов, предлагающих свои услуги по подвозу богатых иностранцев в примечательные места города Москвы. Услуги эти зачастую совмещались с элементарным грабежом доверчивых и мягкотелых жителей мира западной демократии. В подъезде дома, в котором я провел свое детство, стоял запах запустения и разрухи. На лестницах было темно, так как еще работающие лампочки сразу же выкручивали, а новых достать было невозможно. Убогие старухи в платках бродили по темным лестницам. У входа стоял самосвал, с которого два мужика в ватниках, ушанках и кирзовых сапогах разгружали рваные бумажные мешки с синими размытыми надписями «Санотходы». В одном из мужиков я узнал бывшего маленького мальчика, которого я, когда-то, видел каждый день катающимся на велосипеде. От мешков, которыми был уже под завязку забит один из лифтов, пахло гнилью. – Что же это вы таскаете, Ванечка? – спросила мама. – Да вермишель на фабрике сгнила, нам с батей её и отдали. Будем кур разводить, – с готовностью ответил он. Москва, хотя и изменилась, но не так сильно, как я ожидал. Все было почти что по-прежнему, даже люди такие же, только появились нищие старухи и дорогие импортные машины. Последующие несколько дней прошли в веренице встреч, знакомых и впервые встреченных людей, с надеждой глядящих на меня, спрашивающих: «А где все-таки лучше жить – в Израиле или в Америке?» и ожидающих, что я открою им истину в последней инстанции. Я авторитетно объяснял им особенности жизни за рубежом, описывал красоты и размах Америки, в которой русские инженеры процветают и каждая просверленная дырка приносит фирме миллионы. Время от времени я аккуратно прислушивался к холодку, то возникавшему и медленно тлеющему у меня внутри, то затухающему и на время совершенно не дающему себя знать. Время пролетело незаметно, голова у меня кружилась, и уже пора было улетать... Я проходил таможню в том же месте, из которого мы улетали глубокой ночью несколько лет назад. И так же с отчаянием в глазах стояли старики и махали мне руками, и из глаз их текли слезы. Сейчас через этот узкий проходик между стойками проходили подтянутые иностранцы, насмотревшиеся уже вдоволь на заснеженное золотое кольцо России, Красную площадь и Сергиеву лавру. Они везли домой лаковые матрешки, игрушечные самовары и хохломские ложки. Отполированные поручни тускло светились мертвым металлическим светом. – В прошлый раз мы разбудили в час ночи нашего малыша, которому было всего два с небольшим года. «Вставай, зайчик, в Израиль полетим,» – сказали мы ему. – «Там в аэропорту всем детишкам дают конфетки». Он с готовностью вскочил и, как взрослый, оделся, только глазки были заспанные. Мы в последний раз вошли в лифт нашего нового кооперативного дома, квартиру в котором мы с такими мучениями ждали долгих пять лет, а прожить в котором успели всего два года. – Малыш, мы сюда больше не приедем, – сказали мы. – Приедем, – ответил он уверенно, – конфетки съедим и приедем! В аэропорту царил жуткий бардак, огромная толпа, нагруженная тюками, баулами, в большинстве своем состоявшая из беженцев из начинавших полыхать республик Средней Азии, штурмовала тот же полированный барьер таможни. Нас чуть не смели с ног, чудом удалось протащить положенные нам четыре чемодана и поставить их на барьер, предназначенный для погрузки в самолет. Ребенку было жарко, ночь была в разгаре. «Ну, где же конфетки?» – хныкал он. Неожиданно ко мне подошел нагловатый парень с припухшей физиономией, едва пробивавшимися редкими русыми усиками и веснушками на лице. – Слушай сюда, чемоданчик у тебя негабаритный, грузить нельзя. – Ты чего, спятил, – удивился я – все по закону, ты посмотри, какие тюки люди везут, и ничего, а у нас обычный чемодан, маленький, я только на прошлой неделе в универмаге купил. – Ну, как хочешь, пропадет. Неси назад, сдавай провожающим. – Сколько? – спросил я, наконец поняв, чего он хочет. – Триста рубчиков давай - и погрузим все в лучшем виде! – бодро ответил парень. Я только что сдал таможенникам все остатки советских рублей с профилем Ленина. Ситуация была идиотская, но делать было нечего. Я подбежал к барьеру и зашипел: «Триста рублей дайте, быстро!» Родственники заметались, но не подвели. Незаметно зажав деньги в кулаке, я уже направился к покрытому веснушками зевающему парню, но передо мной невесть откуда возник усатый гражданин в сером костюме. «Пройдемте, товарищ, со мной», – сказал он. Делать было нечего. Я был заведен в небольшую комнату и раздет догола. Кроме трехсот рублей ничего компрометирующего у меня обнаружено не было и под общее разочарование присутствующих меня отпустили, деньги, правда, конфисковав. Судьба чемоданов продолжала меня мучить и, выйдя из роковой комнаты, я подошел к грузчику. Тот спрятал голову в плечи и глухо сказал: «Отойди от меня, паря, я все видел. Да погрузил я твои чемоданы, мне светиться ни к чему, отойди быстрее!». – Папа, ну где же ты был, когда же дадут конфетки, – хныкал сын. – Я хочу спать! В пустынных коридорах ночного Шереметьево постепенно накапливалась толпа отъезжающих. Очередей было две. Одна из них улетала в Америку на огромном, специально зафрахтованном с этой целью Боинге, который уже призывно светился огнями на взлетном поле. Вторая ждала самолет Аэрофлота, который должен был отвезти нас в Будапешт, где нам предстояла еще одна пересадка на рейс израильской компании «Эл–Аль». Внешне две толпы ничем не отличались. Правда, очередь отъезжающих в Америку чувствовала внутреннее превосходство перед будущими жителями Ближнего Востока. У тех даже не было паспортов, заранее отобранных заботливыми сотрудниками УВИРа. Сбившиеся в кучу, они с завистью и любопытством поглядывали на внешне неотличимых от них будущих жителей Америки, ожидающих щедрой поддержки правительства и самого президента Соединенных Штатов. Те, в свою очередь, немного свысока поглядывали на неуверенных будущих подданных молодой ближневосточной демократии. Все отбывающие на Ближний Восток еще не знали того, что произойдет в недалеком будущем. Многие из садившихся на тот самолет штурмом взяли бы барьеры таможни и приползли на коленях в УВИР, моля вернуть им советское гражданство, если бы узнали, что в недалеком будущем усатый иракский диктатор будет, усмехаясь, посылать устаревшие советские ракеты с кулачковым механизмом наведения на города Израиля и все они будут сидеть в противогазах, прислушиваясь к сиренам и взрывам и проклинать тот момент, когда они решили уехать из заснеженной России. Вместе с нами сидела девочка лет семи, прижимающая к себе потрепанного плюшевого медвежонка. Она держала его на груди и не желала с ним расставаться ни на секунду. На соседней скамье расположились старичок, грудь которого была увешана боевыми орденами, и старушка, тоже с несколькими медалями и с большой авоськой, набитой вещами. На лице ее было отчаяние. Старички как будто сошли с фотографии, изображающей встречу ветеранов, только лица были испуганными, как будто началась новая война. – Куда, куда мы летим? – шептала старушка. – Вы не знаете, молодой человек, там действительно по субботам нельзя выходить из дома и есть? – спросила она меня. – С чего вы это взяли? – удивился я. – Да дочка пишет, они живут в каком-то религиозном квартале. А мы остались совсем одни, друзья все умерли, есть нечего. Кроме детей, ничего в жизни не осталось, да тут еще соседи напились и на двери свастику нарисовали. Боже мой, была встреча ветеранов, пошли на кладбище, так там рядом старая могила была и по-еврейски написано, так ее всю разворотили. За что нам до такого дожить пришлось? Нам все равно умирать, так хоть рядом с детьми. Я так боюсь, не хочется никуда ехать, а что остается делать? Все из-за Горбачева, нельзя было людям свободу давать! – Она поджала губы и замолчала, медленно раскачиваясь. Старичок посмотрел на меня, на малыша, как-то натянуто, через силу улыбнулся и отвел взгляд в сторону. Объявили посадку, и неожиданно на входе в самолет возникла целая бригада таможенников. «Предъявите сумочки!» – пронзительно закричала толстая дама в мышиного цвета пиджаке, и несколько сытых ребят в серых костюмах принялись пропускать народ в самолет. Люди, прошедшие уже таможенный досмотр, совершенно такого не ожидали. Многочисленные семейные реликвии, серебряные ложечки, кольца, цепочки, разложенные по дамским сумочкам и сеткам, теперь из этих сумочек вытаскивались, сверялись с таможенной описью и при нахождении несовпадений сразу конфисковались. Над толпой стоял стон, какая-то полная женщина отчаянно рыдала. Толстая дама с погонами довольно и злорадно улыбалась. Когда самолет с ревом поднялся в воздух, у нашего малыша заложило ушки. Он заплакал, начал вырываться из кресла и кричать: «Папа, мама, я хочу к себе домой, в мою кроватку!» Этого мы уже не могли выдержать и расплакались. В Будапеште потную и уставшую толпу затолкали в тесный и прокуренный зал ожидания. У дверей зачем-то поставили двух туповатых венгерских пограничников с огромными автоматами. При каждой попытке приоткрыть дверь на улицу, чтобы впустить в зал хоть немного свежего воздуха, они грубо кричали по-венгерски и заталкивали взрослых и детей назад в сизое марево. Глаза закрывались от усталости, дети плакали. Парализованная старуха с морщинистым землистым лицом лежала прямо на каменном полу на расстеленном белом платке. Через несколько часов приехали автобусы и отвезли людей в большой зал со множеством стульев. Здесь нам предстояло провести еще девять часов, пока под покровом ночи израильский лайнер не увезет нас в Землю Обетованную. Я с интересом смотрел на разнородную толпу, мучительно без дела сидящую и слоняющуюся между стульями. Беженцы из Средней Азии сидели по-узбекски на корточках, черные смуглые дети бегали между рядами. Несколько упитанных и плохо выбритых парней провинциального вида, в потертых джинсах сидели за длинным столом и строили блестящие планы на будущее. Планы эти заключались в открытии мастерской по выправлению битых автомобилей, что упитанные ребята, видимо, умели делать виртуозно. Я с завистью смотрел на них. Радужные перспективы выпрямления груды мятого металла освещали жизнь бывших обитателей советских республик. Для них все было просто, жизнь была очерчена ясно намеченными штрихами, и окружающее нас полуфантастическое зрелище, напоминавшее Исход из Египта, интерпретированный кинорежиссерами Голливуда, их совершенно не интересовало. Вскоре мужчин собрали: привезли багаж. Мы разгрузили один грузовик, затем второй, потом третий. Напрасно я с надеждой обходил горы сумок: наши чемоданы бесследно пропали. Пропали и мои статьи и рукописи. К счастью, мы взяли в ручную кладь небольшую сумку с детскими вещами. Жизнь начиналась почти с абсолютного нуля... Я вспомнил о том, как несколько раз ездил на склад вещей в аэропорт Бен-Гуриона в надежде найти пропавшие чемоданы. В огромном, сумрачном ангаре лежали на полках горой сумки, чемоданы, брезентовые и кожаные баулы. От них исходил запах кожи, ношеных вещей, старого тряпья, гнили, пустоты, тоски и заброшенности. Многие сумки были вспороты ножом. Из них торчали наружу тусклые застиранные женские кофточки, детские ползунки с заштопанными дырками на пятках, ворохом лежали на полу фотографии. На этих черно-белых карточках еще бушевала исчезнувшая навсегда жизнь. У деревенских домов стояли группы людей, они женились, рожали детей, целовались, сидели за столами в своих квартирах, уставленных буфетами с рюмками и хрустальными вазами. Потерянность и пустота светилась в огромном зале. Вещи, лишенные своих хозяев, еще хранящие прикосновения их рук... Тут и там светились боками бутылки водки, этой универсальной российской валюты смутных времен. Водка была произведена в различных уголках бывшей российской империи, по этикеткам можно было изучать географию. По коридорам темного амбара бродили, как тени, новоиспеченные граждане государства Израиль с потерянными лицами и с надеждой найти наконец груду своего тряпья, увидеть свои жалкие пожитки, связывающие их с прошлой жизнью, которая безвозвратно ушла в прошлое. Я отвлекся от воспоминаний. Пока что я находился в Шереметьево и грузчики бросали чемоданы на транспортер. Быть может, кто-нибудь из них несколько лет назад украдкой в пьяном угаре потрошил наши жалкие пожитки, в то время как мы ездили на склады бесплатной поношенной одежды. Мой старый чемодан, сделанный в Румынии во времена уже расстрелянного Чаушеску, развалился где-то в штате Айова, и мне пришлось купить вместо него солидный зеленый американский кейс на колесиках. На этот раз вместилище моих вещей, покрытое кучей импортных наклеек, достойно уплыло куда-то вниз по транспортеру, и я облегченно вздохнул. Погода окончательно испортилась. По взлетному полю мела поземка. Казалось, вся земля была покрыта маленькими вихрями, поднимающими снежинки в воздух, кружащими их и снова бросающими на ледяной асфальт. Возбужденные туристы делились последними впечатлениями, обменивались открытками и проспектами. Самолет медленно откатил от здания, вот уже оно почти скрылось в белой мгле. Заработали турбины, и мы медленно покатились по заснеженной равнине все дальше и дальше от копошащихся, как муравьи, людей в серо-зеленых форменных фуражках и погонах. Неожиданно в ровный гул турбин ворвалась диссонирующая нотка. Вверх вниз, вверх-вниз, что-то слегка заскрежетало и толкнуло тело машины, как от порыва ветра. Я с ужасом увидел, что мы остановились. Стюардессы взволнованно забегали, объясняя что-то пассажирам. Турбины еще немного пожужжали и затихли. Стало слышно, как снаружи завывает ветер. Тем временем командир объявил, что одна из турбин не выдержала русских морозов и ее придется заменять. Пока что ведутся переговоры с контрольной службой Шереметьево о том, что делать с застрявшим на взлетном поле самолетом. Неожиданно я вспомнил фотографию, увиденную еще в детстве в журнале. На фотографии были обломки американского самолета. Подпись под картинкой гласила: «Хваленая американская техника часто подводит». Кем и когда хваленая, так и осталось навсегда невыясненным. По крайней мере, в нашем случае все закончилось далеко не так трагично, как на этой фотографии из детства. Я уже чувствовал, что ожидавшая меня пересадка в Амстердаме откладывается на неопределенное время и, скучая, посмотрел в иллюминатор. По бескрайнему снежному полю, устеленному перекатывающимися маленькими вихрями поземки, семенил мужик в валенках, ватнике и ушанке. Увидев застывший самолет, он на мгновение замер от изумления, потом почему-то снял шапку, стукнул себя по голове и от удивления развел руками, что-то при этом сказав. Я с холодной уверенностью понял, какие именно слова были им произнесены в этот момент и, оглянувшись вокруг, понял также, что я был единственным пассажиром в самолете, который был в состоянии произвести это нехитрое умозаключение. Наверное, так же реагировал бы крепостной Петровской поры, увидев на поле у барина огромную алюминиевую махину с распахнутыми крыльями. Мужик нахлобучил шапку на голову и вприпрыжку, таща за собой правую ногу, устремился куда-то и вскоре скрылся в бушевавшей белой мгле. Через несколько минут из пурги вынырнула легковая машина, казалось, только что побывавшая на Курской дуге. Весь ее корпус был черен от гари и испещрен рваными дырами, напоминавшими следы от реактивных снарядов. Ветровое стекло и одна из дверей отсутствовали вовсе, вторая дверь была наполовину прикручена к корпусу толстой проволокой и болталась при езде. Машина подкатила к самолету, из нее вылез мужик в валенках, нашедший наш самолет, и мрачного вида сутулый мужчина в куртке, кирзовых сапогах и меховой ушанке. Первооткрыватель железной птицы начал оживленно жестикулировать руками, подпрыгивать и показывать свою находку обладателю кирзовых сапог, похлопывая себя руками по груди и по голове. Его ужимки явно не возымели действия, так как водитель подбитой автомашины почесал затылок и неопределенно махнул рукой, сделав резкое движение в сторону. Он сел в подбитый автомобиль и уехал, почему-то оставив мужика в валенках на месте. Брошенный первооткрыватель явно ругнулся, пару раз постучал по голове, оживленно жестикулируя, затем зачерпнул снег и со злостью бросил его в сторону отъезжавшей машины, сплюнул, повернулся, пошел, разводя руками и постепенно скрываясь в снежной мгле. Я вспомнил о пересадке в Амстердаме, и отчаяние, совершенно иррациональное, охватило меня. Мне казалось, что нас завалит снегом в этом заснеженном поле, и мы потеряемся в неумолимо наступающем жутком колыхающемся белом безмолвии среди деревьев с голыми ветками, обгоревших машин и мужичков в валенках. По весне, когда солнце растопит сугробы, проржавевшее тело Боинга откатят в сторону и бросят догнивать на свалке. Через несколько часов за нами все-таки послали захудалый буксир. Он откатил нас обратно, и я снова вошел в коридоры аэропорта, из которого, как думал, улетел надолго. Мысль о родных не давала мне покоя, но ни одного телефона-автомата в свободной зоне не нашлось. В большой, не вполне чистой комнате ожидания на кожаных диванах сидело огромное количество негров в длинных национальных одеждах. Некоторым из них места не хватило и они терпеливо ожидали своего рейса, сидя на корточках. У входа на широком столе стоял телефон ярко-красного цвета. За столиком суетилась высокая светловолосая девица, ярко накрашенная, в короткой юбке, при каждом повороте приподнимающейся и обнажающей скрывающиеся в таинственном полумраке интимные части стройных аппетитных ног. Поднималась юбка довольно часто, иногда совсем высоко, так как девица все время крутилась вокруг телефона, то и дело наклоняясь и почти что ложась грудью на стол. Фантастическое это зрелище это явно увлекало своей динамикой нескольких ожидающих жителей развивающихся стран, в национальных костюмах сидящих на корточках. Их рты, раскрывшиеся в довольных улыбках, обнажающих яркие белоснежные зубы, казалось, не собирались закрываться, а головы исполняли подобие танца змей, неотступно следуя за колышущимся полумраком. Девица была занята странным делом. Она подпускала очередного страждущего к телефону, разрешала ему набрать код родной африканской республики, а сама при этом глядела на наручные часики и записывала в тетрадке время. По окончании разговора на калькуляторе подсчитывала причитающуюся ей сумму и пыталась изъять ее у поговорившего. На этой стадии у нее возникали многочисленные конфликты, так как ни одного языка, кроме русского, она не знала, а нетерпеливые абоненты яростно спорили по поводу времени, проведенного у телефонной трубки. Только что какой-то курчавый пигмей отказался платить и долго кричал и доказывал, что говорил не восемь, а пять минут. Наконец, он в ярости бросил девушке двадцатидолларовую бумажку и ушел, проклиная все на свете. – Девушка, а можно с вашего телефона позвонить в Москву? – спросил я. Она вспыхнула и с облегчением вздохнула. – Ой, хорошо-то как, я уже не знала, что мне делать, я с ума с ними сойду, как же хорошо, что вы по-русски говорите! Ну объясните этой чукче, что он мне деньги недоплатил! Пожалуйста, всего один доллар минута. Я несколько обомлел от этой цифры, но делать было нечего, и я, вздохнув, положил на стойку пять долларов и набрал свой номер. Голос мамы был совсем близко, но я уже не мог выйти из аэропорта, сесть на автобус, идущий к Речному вокзалу, и через час оказаться дома... Через несколько часов я уже был в Амстердаме, смешавшись с разноязычной толпой, и вскоре приземлился в аэропорту имени Бен-Гуриона в Тель-Авиве. Теплый летний ночной воздух, пропитанный влажным ароматом пальм и цветов, ударил в лицо, как когда-то, когда мы впервые сошли по трапу на эту землю. Автобус подвез пассажиров к стеклянным дверям аэропорта. Картина, которую я увидел, совершенно не укладывалась в привычные рамки. Я не мог поверить своим глазам. У узких будочек, в которых сидели смуглые девушки, ставящие в паспортах штампы, дающие разрешение на въезд в Израиль, плескалась огромная русская толпа, казалось, перенесенная сюда высшей волей прямо из волжских степей. Я неожиданно вспомнил грозные предупреждения раввина из Министерства по делам религий о том, что в последнее время большое число иммигрантов в Израиль приезжают обманным путем, покупая документы и не имея ни малейшего отношения к еврейской национальности. Такого массового и явного подтверждения своих слов он явно не ожидал. Толпа была точной копией зала ожидания где-нибудь на Казанском вокзале в Москве. Крестьянского вида востроносые бабы с котомками, скуластые, повязанные платками, по виду откуда-то из Мордвы, совершенно советского вида мужчины в поношенных костюмах, тоже почему-то с котомками, в которых белели вещи, завернутые в рваные газеты, девушки помоложе с широкими бедрами, в меховых сапогах, похмельные парни, напоминающие сельских хулиганов на прогулке, от которых хотелось по старой привычке шарахнуться в сторону. На каменном полу лежал один из них, без рубашки, в грязных туфлях и громко стонал, явно ничего не соображая. Мужчина постарше, с бледным, опухшим лицом сочувственно наклонился над ним. – Парень, паспорт-то у тебя есть? – спросил он. – Где мы? – нечленораздельно спросил парень и снова громко застонал. – В Израиле, в Израиле, дурень! Упился, паспорт у тебя где, дурак? – Он схватил парня под руки и несколько раз встряхнул его. – Ребята, оставьте, я полежу, – промычал парень, но мужик рывком поставил его на ноги и потащил за собой к очереди. Я на секунду закрыл глаза и с ужасом понял, что дела в России, видимо, совсем плохи, если измученное население рвется въехать в крохотный клочок земли, с трудом заметный на политической карте мира. Жалкий ручеек пассажиров, доставленный рейсом из Амстердама, совершенно потерялся в огромной степной толпе, с ужасом пытаясь избежать ее. За будочками паспортного контроля сиял белизной пустой зал аэропорта, и на плакате бородатый основоположник сионизма Теодор Герцль иронично скрестил руки на груди, словно наблюдая за всем происходящим. «Добро пожаловать в Израиль», – гласила надпись и плавно переходила в рекламу лимонада «Спрайт» и израильского банка «Дисконт». Ощущение от всего происходящего было совершенно нереальное, впечатления и переживания последних недель переполнили меня, и я уже не пытался анализировать иррациональность наблюдаемой сцены. Усатый таксист, похожий на араба, ласково усадил меня в свой старенький Мерседес, и мы помчались вдоль моря на север. Над горами поднимался нежный розовый рассвет, белые домики с черепичными крышами осветились розоватыми бликами, и воздух, наполненный ароматами цветения, бил в лицо и наполнял собой все окружающее. Загадка сцены, которую я наблюдал в аэропорту, разрешилась только через несколько дней, и вся ее ночная магия и загадочность сразу поблекла, приобретя вполне рациональный оттенок. В эти дни в Израиль приехал на гастроли бывший Кировский театр оперы и балета, и степная толпа состояла из плясунов, работников сцены и участников огромных массовок, изображающих половецкие пляски, князевы дружины и татар. Кто же мог до такого додуматься? Глава 3. Долги, которые нас выбирают. Я вышел из просторного стеклянного здания аэропорта. Я находился в Америке. Все хлопоты и трудности прошедших нескольких месяцев были позади. Мной были уговорены изворотливые и подозрительные чиновники, получены многочисленные официальные бумаги, выстояны очереди в пыльных и грязных прихожих ведомств, занимающихся взиманием долгов с неблагодарных репатриантов, а также ведомств, занимающихся призывом последних в армию и уточняющих их возможные связи с разведывательными органами страны, из которой они бежали. Ведомство, взимающее долги, которые за время моего проживания на берегу Средиземного моря достигли весьма значительных размеров, находилось на маленькой улочке в пыльном портовом районе, застроенном складами и бесчисленными маленькими лавочками. Вход в ведомство пролегал через галантерейный магазин, и дремлющий усатый араб, в прохладном полумраке сидевший за стойкой, увешанной брюками и кофтами, всякий раз просыпался и зорким взглядом впивался в лицо потенциальному покупателю. Русских, пришедших платить свои долги, он различал сразу же и мгновенно прикрывал глаза, предаваясь сладкой нирване. На втором этаже, по темному и душному коридору, ходила жуткого вида старуха, ругалась и протирала пластиковый пол со следами от окурков грязной тряпкой, оставляющей коричневые разводы. В конце коридора находился сортир, в котором стояла мутная, испускающая зловоние лужа и, сквозь пыльное битое стекло, наполовину заколоченное фанеркой, виднелась узкая серая портовая улица, забитая продирающимися сквозь нее машинами, складами и крохотными конторками. На старом кожаном диване, скамейках, деревянных, серых от грязи, и стульях сидела очередь задолжавших бывших граждан Советской империи, которым, по каким либо причинам необходимо было пересечь границы исторической родины еврейского народа. Часть из них явно хотела сбежать, куда глаза глядят, отчаявшись от нищеты и отсутствия работы, другим действительно необходимо было посетить родных или просто уехать в командировку. За дверью, обитой дерматином, сидела вершительница их судеб – пожилая дама с недобрым лицом, одинаково подозрительно относящаяся и к тем, и к другим, стоящая на страже финансовых интересов государства. Дама эта около двадцати лет назад была молодой советской женщиной, возможно, активной комсомолкой, но вовремя принятое решение воссоединиться с Народом Kниги и солидный срок пребывания в «стране молока и меда» явно возвышал ее над относительно свежими эмигрантами, с которыми она разговаривала исключительно на иврите с заметным русским акцентом. Люди путались, пугались, особенно старики, тогда дама с недовольным видом разъясняла по-русски суть дела и затем снова безжалостно переходила на иврит. В коридор выходило несколько дверей, за которыми располагались мелкие конторы. Сразу же при входе, напротив лестницы, на одной из таких дверей висело объявление, неумело написанное по-русски с несколькими грамматическими ошибками: «Долги дальше! Не Стучат! Просьба дверь не открыть!». Над объявлением висела табличка на иврите: «Саша Кац. Помощь в составлении долговых обязательств». Из двери изредка выходил старик, совершенно не вязавшийся с самим местом и всем обликом грязного коридора. Он был в солидном пиджаке и туго завязанном галстуке с золотой брошкой. Саша Кац долго возился, обстоятельно запирая массивную дверь ключом, висевшим на толстой металлической цепочке. Ходить он мог только опираясь на резную трость и, покряхтывая, исчезал на лестнице. Из-за другой двери доносился оживленный иврит, и примерно раз в десять минут выходила средних лет смуглая женщина в просторных восточных одеждах. Она шла набирать воду для очередной порции кофе и всякий раз презрительно и с некоторым подозрением окидывала взглядом жалких просителей, сидящих в ожидании своей судьбы. Вода находилась в специальной пластиковой бутыли в комнатке, запирающейся на ключ. Если бы не эта мера предосторожности, бутыль бы была выпита страждущими русско еврейскими должниками. Долги, из-за которых происходило чрезвычайное количество мелких и крупных неприятностей, включали стоимость провоза человеческих тел из далекой России, доставку багажа, а также материальную помощь, выдаваемую вновь прибывшим в первые полтора года их вживания. Хотя помощи этой хватало лишь на съем квартиры, деньги по израильским понятиям были немалыми и, накрепко привязывали вновь прибывших к древней земле. Через пять лет жизни на исторической родине долги прощались. Хотя вопрос с долгами был весьма противоречивым, новоиспеченным эмигрантам, решившим пересечь границы государства, приходилось претерпевать многочисленные унижения. Им не выдавался иностранный паспорт, приходили домой повестки в суд, а по возвращении на историческую родину паспорт зачастую отбирался. Мне довелось знать человека, спокойно вернувшегося из командировки в Америку и не обратившего внимания на роковую повестку, требующую сдать паспорт в министерство внутренних дел с целью дальнейшего невыезда. В скором времени он был вызван в полицию и оштрафован на значительную сумму, причем паспорт у него все равно отобрали. – А что, уеду назад, – отчаянно говорил мужчина лет пятидесяти с худым, небритым лицом, нервно куря. – Что я здесь имею? Работы нет, денег нет, крыши над головой нет. А я слесарь четвертого разряда, у нас в Житомире меня на любой завод возьмут, не пропадем. – Тише ты, идиот! – шипела полная дама, – что распинаешься? Услышат – фига с два выпустят. Столько денег на гарантов потратили! Я усмехнулся. Вокруг жестких правил, требующих выплаты долгов или предоставления гарантов на зарубежные поездки, расцвел пышный бизнес предоставления финансовых поручительств за солидную сумму, обычно много меньшую, чем сумма долгов. В случае невозвращения уехавших долги их взимались с гарантов. Каким образом они выкручивались из этой ситуации, оставалось тайной. Из-за обитой дерматином двери вышли молодая женщина и мужчина с раскрасневшимися лицами и, не в силах сдержать эмоций, крепко и радостно обнялись. Сидевшие на скамейках люди с завистью посмотрели им вслед. Все это анекдотично напоминало очередь в УВИРе в добрые старые времена. – Ой, ой, зачем мы уехали! – раскачивалась на стуле отекшая старуха. – И чего нам плохо было, жили как люди. Ой, как жили, все было. – Вот к тебе домой из общества «Память» бы постучались, тогда узнала бы, – желчно сказал сидящий рядом мужчина средних лет. – Да какая «Память»? – заголосила старуха. – У нас в районе ее и на дух не было. Поверили радиостанциям, родственникам, приехали сюда. И вот на тебе, долги они придумали, проклятые. – А вы знаете, что Коля, который на автостанции работал, попал в аварию? – с жадным интересом рассказывал сухонький старичок полному, плохо выбритому мужчине средних лет с багровым лицом в помятом пиджаке и грязно-фиолетовой советской рубашке с вытертым воротником, из которого торчали наружу белые нитки. Эти односельчане явно только что встретились. – Да ты шо? Во дает! – удивлялся краснолицый здоровяк с украинским акцентом, вытирая со лба капли пота. – Да-да, понимаете, напился и разбился в лепешку! – тоном старого садиста продолжал сухонький должник. – А Гриша, вы же его точно знали – разбогател и открыл большую мастерскую, к нему даже из города теперь приезжают клиенты. – Во дает! – упавшим голосом отвечал собеседник, явно сравнивая нынешнее положение ловкого Гриши со своим. Из-за двери вышел седой мужчина с растерянным лицом. – Отказала, сволочь! – со злостью сказал он. – А у меня мать умерла, ее в холодильник положили, не хоронят без меня. Ну куда же я сбегу, у меня дочь здесь, квартира, машина. Где я ей найду гарантов? Мне лететь надо. А она говорит - езжай в Тель-Авив, к начальнику, пусть разбираются. Очередь молча смотрела на него. Он растерянно постоял еще немного в коридоре и быстрым шагом ушел прочь. Я проходил эту очередь уже несколько раз. Перед каждой моей поездкой за рубеж и сама очередь, и процедура однообразно повторялись. Полная дама, с уважением отнесясь к моему ивриту, значительно лучшему, чем у большей части очереди, и, тем более, к бумаге с печатью знаменитого университета, выдавала мне заветную справку. Она не знала самого главного. Заветная бумага не имела юридической силы, так как университет поручиться за меня отказался и директор моего факультета, житель Израиля в третьем поколении, матерясь по-русски, выписывал мне псевдо-гарантию на покрытие моих долгов в случае моего невозвращения и скреплял письмо факультетской печатью. После этого он, пыхтя и продолжая материться, писал гневные письма в Министерство иностранных дел, пока ему не ответили, что, к сожалению, установленный порядок отменить пока невозможно, так как это откроет дорогу массовому отъезду русских эмигрантов. На этот раз я был совершенно спокоен, так как собирался вернуть долги. Потраченная на меня сумма изрядно обросла процентами и была привязана к курсу доллара, периодически совершавшего космические скачки, вследствие чего мне пришлось просить Ефима о покрытии моих долгов мировому еврейству. Пару дней назад на мой счет была перечислена необходимая сумма. Дверь открылась, и через минуту я уже объяснял полной даме свою ситуацию. – Какие подлые люди, – с возмущением сказала дама с молдавским акцентом. – Кого они хотят обмануть? Меня? Они думают, что я поверю, что у него покойница мать лежит в холодильнике? В первый раз про такое слышу! – Она с возмущением посмотрела на меня. – Послушайте, молодой человек, – неожиданно по-русски сказала она. – Зачем же вам выплачивать долги, принесите справку от гарантов и уезжайте себе спокойно. – Но я уезжаю по крайней мере на два года, – уверенно парировал я. – И я готов уплатить, назовите мне точную сумму. – Нет, нет, ну зачем же, такие огромные деньги? – настаивала дама. – Положите их на счет, накопите проценты, а затем приедете, и долги с вас спишут. – Ну, вы знаете, мне бы хотелось их уплатить полностью и не испытывать никаких неудобств в дальнейшем – сказал я. – А то начнете в суд вызывать, посылать повестки. Дама каким-то подозрительным взглядом посмотрела на меня. – Одну секундочку, я проверю ваши данные. – Набрав что-то на клавиатуре компьютера, она наклонилась ко мне и таинственным шепотом произнесла: – То, что я вам сейчас скажу, я говорить не должна. Но у вас особый случай. Я не имею права принять у вас деньги. – Почему? – удивился я. – Вышло новое постановление, что те, кто прожил в стране уже больше двух с половиной лет и находился на территории Израиля во время войны, от уплаты долгов освобождаются. Я не верил своим ушам. Выходит, что, сами того не зная, мы больше никому ничего не должны! Мы купили это право, сидя в противогазах и вздрагивая при звуках взрывов. Когда я, покачиваясь, вышел на улицу, портовый пыльный район показался мне прекрасным, и мне стало жаль уезжать отсюда. Я смотрел на уютные магазинчики, нагловатого парня, продававшего фалафель и зазывающего покупателей, одновременно делая сомнительные комплименты проходящим девушкам, всю эту уличную суету и чувствовал, что мне будет грустно без запаха кофе и апельсинов, шума, гортанных звуков иврита, ребят и девочек в военной форме с автоматами, гор, покрытых соснами и кипарисами, лазурного моря, студентов с пытливыми глазами, улицы, на которой мы жили, солнца и яростных дождей зимой. Я вздохнул и вспомнил, что для пересечения границы мне также требовалась бумага, удостоверяющая то, что я не собираюсь уклониться от армейского призыва. Обычно бумагу эту выдавали безо всякой волокиты, но на этот раз мне не повезло, и меня послали на какую-то дополнительную проверку. В многоэтажном, прокуренном здании военкомата по лестнице ходили возбуждающие воображение симпатичные белокурые девушки в военной форме. На стене висели картины, как две капли воды напоминающие творения неизвестного армейского художника, которые я на всю жизнь запомнил после первого юношеского визита в районный военкомат города Москвы. Даже сюжеты этих картин были совершенно неотличимыми. Под теми же серыми валами моря перекатывались зелеными боками пузатые подводные лодки, похожие на жирные селедки, в голубом безоблачном небе парили самолеты, а по полю неслись танки, поднимая за собой облака желтого цвета, по-видимому, пыль, смешанную с выхлопными газами. Только на тех, давно виденных картинах, сияла красная пятиконечная звезда, а не звезда Давида. Я был почти уверен, что картины эти принадлежали руке одного и того же художника. Они были одинаково непропорциональны, как будто нарисованы детской рукой, и отличались искаженной перспективой. Тот факт, что я недавно посещал Москву, кого-то насторожил, так как, по непонятной мне логике, это неизбежно свидетельствовало о том, что я был завербован уже несуществующим КГБ. В свете этого моя предстоящая поездка в Америку выглядела как повод, скрывающий предстоящие встречи с разведчиками-чекистами и выдачу им географических координат Министерства внутренних дел, а также содержания моих лекций, прочитанных студентам в течение последних двух лет. Молодой парень с жесткими неприязненными глазами около часа уговаривал меня признаться, как же именно и с какой целью я был завербован при пересечении государственной границы в Шереметьево-2, а также куда и зачем я еду в Америку, с кем буду встречаться и где именно установлено место явки для сношений с русскими. Разговаривал он со мной по-русски и неодобрительно щурился. – Нам все известно, – в двадцатый раз повторял он. – Расскажите, где именно в Америке у вас запланированы явки и встречи с агентами КГБ. – Иногда он менял тактику: – Расскажите, как именно вас в Москве завербовало ГРУ. Я рассвирепел, но деваться было некуда, моя судьба зависела от этого недоумка, отрабатывавшего на мне свое профессиональное мастерство или просто вымещавшего на случайной жертве свое плохое настроение. – Меня никто не вербовал! – стоял я на своем. – И даже в КГБ, в старые времена, со мной разговаривали вежливее. Паренек недоверчиво посмотрел на меня, и в его глазах промелькнуло сомнение. – А почему же в таком случае ты нервничаешь и твои родители живут в Москве? – спросил он. Я вышел на улицу и закурил. Руки у меня дрожали от боли и возмущения, и я с трудом сел за руль. Если бы еще вчера мне рассказали об этом, я бы посмеялся и не поверил. Несколько месяцев назад я чудом избежал гибели, когда так и не найденные террористы полили горный склон маслом и рассыпали на дороге шипы. Покрышки у моей старенькой машины сразу лопнули, и ее закружило на склоне и выбросило в кусты. Идущие за мной машины столкнулись, одна из них перевернулась, покатилась кубарем по склону и загорелась. Тогда, и во время войны, когда рядом громыхали взрывы и взлетали ракеты «Пэтриот», я чувствовал себя частью этой маленькой, окруженной врагами страны, давшей прибежище сотням тысяч людей и надрывавшейся в попытках обустроить их, в то время как огромная Америка, только что кричавшая о правах человека, как-то вдруг стыдливо примолкла и ввела жесткую иммиграционную квоту. Сейчас, после этого позорного допроса и унижения, я хотел уехать отсюда... Ввиду неожиданного прощения долгов мне предстояла полулегальная и бессмысленная операция по обмену шекелей на доллары и вывозу для возвращения Ефиму Пусику. По существующим правилам, я мог вывезти из страны весьма скромную сумму. К счастью, по соседству с факультетом в механической мастерской, расположенной на разогретом солнцем, поросшем соснами склоне горы, работал университетский пролетарий физического труда, знаменитый слесарь Изя. Изя был здоровым верзилой с курчавыми черными волосами, вечно ходившим в зеленоватой майке, вымазанной в ржавчине. Я часто видел его на различных подсобных работах. Перед приездом важных правительственных делегаций или проведением международных симпозиумов главная аллея университета украшалась бело-голубыми государственными флагами Израиля. Изя был одним из основных действующих лиц в проведении этих предпраздничных торжеств. Он бегал по территории с пачкой флажков под мышкой, суетился и давал указания мрачной группе рабочих, нанятых для этого случая из числа бывших советских специалистов. – Сюда, сюда втыкай! – Изя подбегал к неразумному подручному и наглядно показывал ему, как флагшток попадает в предназначенное для него отверстие в фонарном столбе. – Ни слова не понимает! – Он свысока и с жалостью глядел на неразумного подопечного. – Что с ним говорить? Вот я, рабочий, а все умею. А они, они все инженеры или доктора наук, двух слов связать не могут! – и Изя с гордостью почесывал волосатую грудь. После завершения подготовительных хлопот Изя обычно сидел в тенистом кафе на небольшой площади с журчащим фонтаном, пил крепкий кофе, курил и болтал с похожими на него крепкими биндюжниками, местными таксистами, ожидающими клиентов, и владельцами маленьких магазинчиков. – Что с ними разговаривать? – риторически спрашивал он. – Я рабочий человек и, слава Богу, – при упоминании Бога он на секунду замолкал, – у меня все есть! – Он загибал пальцы: – Дети есть, квартира есть, машина есть, работа есть. А эти, – он презрительно смотрел вокруг, – приехали, все культурные, а двух слов связать не могут! – Изя был явно ошарашен тем, что существуют вокруг темные люди, не разговаривающие на иврите. Собравшиеся вокруг завсегдатаи кафе одобрительно кивали. Изя работал в подобии подсобного помещения, в котором стояли верстаки, лежала груда ржавых водопроводных труб и старого электрического хлама. У стены, в маленькой каморке за столом, сидел Изя под фотографиями, изображающими гоночные мотоциклы, спортивные машины, голую девицу с огромными розовыми грудями и бывшего министра обороны Моше Даяна с черной повязкой на глазу. Когда я вошел, Изя с аппетитом жевал, обмакивая зеленый лук в соль и заедая его спелым помидором. Всем давно было известно, что Изя подрабатывает подпольным обменом валюты, и сотрудники университета, от профессоров до студентов, частенько заглядывали в его обитель. – Изя, – начал я. – Я хотел с вами договориться. Мне надо обменять крупную сумму денег. Давайте назначим день, вы принесете доллары, и я все обменяю. – Сколько? – с интересом спросил Изя. – Восемь тысяч долларов. – Я назвал сумму и зажмурился. Обычно у Изи меняли долларов двести-триста для помощи родственникам в России. Мне и в голову не приходило, что в свободном обращении скромного слесаря могут ходить тысячи. – Дружок, ты что, думаешь, я нищий, да? Деньги при тебе? – Изя весело рассмеялся, почесывая волосатую грудь. Деньги были при мне. Изя подошел к небольшому сейфу, открыл его, и я увидел, что сейф весь забит банкнотами. Он достал тоненькую пачку бумажек, пересчитал и забрал мой бумажный пакет, набитый шекелями. – Желаю удачи! – Израильский пролетарий осклабился и снова обмакнул лук в соль и аппетитно им захрустел. – Оттуда не возвращаются, – сказала мне грустная худая высокая библиотекарша, когда сотрудники факультета провожали меня в дорогу. – Там слишком хорошо. Я уже многих друзей провожала, пока что никто не вернулся. Купили дома, говорят, что вернутся в следующем году. Но продолжают жить. Не забывай нас... Я уезжал ранним утром. Автобус собирал хмурых мальчиков в очках с висящими через плечо автоматами. Этой ночью в небе летали реактивные самолеты, а на севере глухо бухали разрывы. Я чувствовал себя предателем. Эти дети ехали туда, где пахло порохом и можно было погибнуть в любую минуту. Я же уезжал в беззаботную, залитую солнцем и продуваемую океанским ветром долину. В кармане у меня лежали доллары, извлеченные из глубины Изиного сейфа и уже принадлежавшие Ефиму Пусику. От них исходил холодок, проникающий внутрь и смешивающийся с маленьким пульсирующим снежным комочком, сидящим в груди. Глава 4. Скромный кожаный пояс с золотой пряжкой. На въезде в Америку сидел курчавый молодой паренек с черно-лиловой кожей, так сказать, местный архангел. Он деловито проставлял штампы в паспорта, улыбаясь приезжающим своей широкой белозубой улыбкой. Мой паспорт, открывающийся сзади наперед, вызвал у него затруднения. Архангел с лиловым отливом, в белой рубашке и в галстуке, вертел его во все стороны, то переворачивая сверху вниз, то листая его справа налево, пытаясь определить мое происхождение. – Откуда? – наконец непонимающе буркнул он. – Израиль. – Я был настроен решительно. – Как? – страж был явно поставлен в тупик. – Израиль. Паренек недоверчиво посмотрел мне в глаза и достал толстую засаленную книгу. Он некоторое время изучал список стран и народов, затем снова посмотрел на меня, и лицо его прояснилось. – Это в Африке! Фрукты, растения, змей везете? – Парень с ловкостью фокусника извлек цветные картинки с изображениями экзотических плодов, покрытых странными наростами, и разноцветных, гадко выглядящих змей с пестрыми пятнышками и ромбиками на боках. – Нет, ничего не везу! – я решил не уточнять географического расположения исторической родины. Архангел махнул ладонью и шлепнул штамп в паспорте. Я был свободен! Андрей ждал меня у выхода из аэропорта. Его розовые щеки, которые, как мне показалось, еще более округлились со времени нашей последней встречи, были надуты, что придавало лицу встречавшего важное и начальственное выражение. Я обратил внимание на то, что он был одет так же, как и несколько месяцев назад. Физическая оболочка старого знакомого была покрыта полосатой рубашкой без галстука, напоминающей матрац, серыми, с металлическим оттенком брюками и добротными кожаными туфлями. Вид у Андрея был озабоченный и крайне деловой. – Привет, – отрывисто сказал он. – Наконец-то ты соизволил приехать. Нам надо в темпе двигаться. Поговорим в машине! Он выхватил у меня один из чемоданов и, рассекая шумную толпу, побежал к лифтам, ведущим в подземный гараж. Я с трудом поспевал за ним. Мы швырнули чемоданы в багажник блестящей Тойоты, Андрей резко взял с места, и вскоре мы вырулили на широкую автостраду, по которой бесшумно мчались разноцветные машины, казавшиеся гигантами после компактных европейских моделей. Их черные, блестящие шины мягко шуршали по асфальту, изредка постукивая на дорожных швах. На горизонте возвышались зеленые горы, покрытые лесом, и серо-свинцовые тучи перекатывались через вершины и мягко спускались по лесистым склонам. С другой стороны от дороги закатное солнце проглядывало сквозь небольшие облака, обнажавшие клочки голубого неба. Я нажал на кнопку. Стекло бесшумно опустилось, и в машину ворвался свежий воздух, наполненный ароматами моря, хвои и трав. После влажной духоты бушевавшего израильского лета он показался мне эликсиром жизни. Голова слегка кружилась после бессонных суток. – Здорово здесь у вас, – сказал я, глубоко дыша. – А в Из... – Давай-ка перейдем к делу! – неожиданно резко, даже, как мне показалось, грубо оборвал меня Андрей. – Ты уже разобрался с работой, о которой с тобой говорил Ефим? Я был ошарашен таким вступлением. Тогда, несколько месяцев назад, никакого конкретного разговора не было, и я не подозревал о том, что предполагалось, что я привезу вместе с собой какие-либо конкретные результаты. Напротив, я наивно полагал, что факт физического перемещения моего тела в компанию Пусика предполагает начало соответствующей деятельности. Конечно же, я нашел в библиотеке гору статей, но работа оказалась неожиданно сложной. Настроение у меня сразу упало. – Как тебе сказать, – осторожно начал я. – Я кое в чем разобрался, но пока до конкретных результатов еще далеко. Видишь ли, у меня было очень мало времени, все эти хлопоты, бюрократия... – Это очень плохо. – Андрей произнес это ледяным тоном. – Ефим только вчера интересовался тем, что же именно ты успел сделать. При этих словах я вдруг почувствовал неловкость и даже некоторый стыд за свою нерасторопность. Маленький ледяной холодок, который уже давно не давал себя знать, встрепенулся, как бабочка, собирающаяся взлететь с цветка, зашелестел крылышками холодного белого пламени и вдруг ровно засветился, как лампочка Ильича. Неожиданно я даже обрадовался этому ровному свечению. – И еще, – вдруг жестко добавил Андрей. – Имей в виду: в Америке никого не интересуют твои личные проблемы. В Америке никому не жалуются и не объясняют, почему не сделана работа. Здесь интересуются только тем, сделана работа или нет! Так что не вздумай ссылаться на твои личные обстоятельства, если с тобой будут разговаривать! В автомобиле воцарилось тяжелое молчание. Андрей напряженно и недовольно смотрел на дорогу. Меня уже ничего не радовало. Угораздило же угодить в такую дурацкую ситуацию! Почему же Ефим разговаривал со мной таким доброжелательным тоном? По видимому, ситуация за эти месяцы изменилась. Тем временем мы съехали с автострады, и машина уже неслась по небольшой дороге среди аккуратных домиков. Андрей посмотрел на меня. – И скажи спасибо за то, что я тебе об этом говорю, – сказал он деловым тоном. – Я же это по-дружески, как-никак мы с тобой хорошо знакомы. А другой мог бы специально промолчать и перед Ефимом тебя подставить, или даже нажаловаться пойти. Да, еще имей ввиду: держи язык за зубами. Если ты увидишь что-то странное, необычное, никого не расспрашивай, лучше всего иди ко мне, и я тебе все объясню. Чуть не забыл, всегда улыбайся, на все вопросы отвечай: «Отлично», даже если дела идут плохо. Иначе тебя не поймут – мы же в Америке! Как только переступишь порог фирмы, говоришь только по-английски, даже если вокруг только русские. Понятно? Мне было немного не по себе. Обида, недоумение, разница во времени, усталость розоватый туман, плывший перед глазами, смешался с нереальными, чужими и непривычными окрестностями и странными событиями. – Да, да. Мне все понятно, – с трудом произнес я. – Вот и прекрасно. – Андрей приободрился. – Главное, постарайся хорошо работать. А сейчас мы поедем тебя одевать, тебе нужен новый гардероб. – Как? – удивился я. – У меня на первое время все есть. И костюм приличный, и рубашки, и туфли. – Нет, нет! – запротестовал Андрей. – Ефим очень придирчиво относится к одежде. Между прочим, он сам попросил тебя обмундировать. К твоему сведению, если бы не его просьба, нам бы сейчас пришлось ехать прямо на работу. Пойми, ты в первый раз придешь в компанию, все с тобой будут знакомиться. В костюмах и в галстуке у нас на Пусике никто не ходит. У тебя должна быть полосатая рубашка, ну, примерно, как у меня, темно-серые или черные брюки, скромный кожаный пояс с золотой пряжкой, черные или коричневые кожаные ботинки и темные строгие носки. Я пришел в ужас. – А трусы тоже должны быть скромные и темные? – спросил я. – Ничего нет смешного. – Андрей произнес это с угрозой в голосе. – Трусы могут быть какими угодно. Но представь, что сотрудник придет на работу в джинсах! Какое впечатление о компании сложится у наших клиентов? У нас, между прочим, каждый день бывают несколько покупателей. И вот, когда их встречает инженер в строгой полосатой рубашке, в темных брюках, они понимают, что здесь не хиппи какие-то работают, а солидные люди. – По одежке встречают, по уму провожают! – не удержавшись съязвил я, хотя в словах Андрея был некоторый резон. – Послушай! – повысил голос Андрей. – Заруби себе на носу, ты приехал сюда и должен подчиняться установленным правилам. Я тебе очень не советую выделяться, не говоря уже о том, что ты и меня подведешь. Ведь это я тебя рекомендовал! Не забывай, это не Россия и не ваш дикий Израиль, это Америка, и здесь внешнему виду придают особое значение. Хотя я знал, что в Америке принято особенно тщательно следить за одеждой, на меня напал дух противоречия. Особенно я разозлился за «дикий Израиль». Я-то знал, что когда у Андрея не клеилось с его будущей поездкой в Америку, он серьезно рассматривал вариант отъезда на Ближний Восток. «Да посмотрел бы я на тебя, голубчик, – думал я, – попади ты туда. Вся бы твоя спесь сошла после первой бомбежки, после первого интервью с какой-нибудь бабой, ведающей выдачей пособий. И сидел бы ты в босоножках и в потертых джинсах, и ходил бы с авоськами на рынок, торгуясь, чтобы подешевле купить картошку и лук.» – Ну хорошо, – иронично сказал я. – Я все понимаю. Но почему же тогда не ходить в костюме с галстуком? Кстати, еще полагается, чтобы из нагрудного кармана торчал платочек в мелкий горошек. – Андрей, казалось, не понял иронии. – Ты понимаешь, – уже не так агрессивно сказал он и как-то грустно вздохнул, – не принято. В пиджаке и в галстуке у нас в компании ходит только Ефим, у рядовых инженеров считается хорошим тоном расстегнутый воротник. Это придает демократичность. Нет, ну мы иногда одеваем галстуки на важные приемы или на выставки. Да, еще запомни, от тебя никогда не должно ничем пахнуть. Здесь этого не выносят. Если Ефим почувствует, что от тебя пахнет потом или изо рта, твоя карьера закончена! Сейчас мы заедем в магазин и купим дезодорант и полоскание для рта. – Боже, куда я попал, – думал я, выходя из машины. – Демократично расстегнутый воротник на полосатой рубашке! – Мы зашли в огромный магазин, как я впоследствии понял, один из самых дорогих в округе. Вдоль стены стояли стеллажи с рубашками, и я с ужасом узнал дурно и безвкусно скроенные, полосатые, похожие на пижамы рубахи из плотного, напоминающего дерюгу синтетического волокна. Когда я посмотрел на цены, нервный импульс пробежал у меня по позвонкам, и я начал протестовать. – Умоляю, не надо их покупать, – взмолился я – у меня в чемодане пять абсолютно новых итальянских рубашек, из них три точно в такую же полоску и гораздо симпатичнее этих. К тому же они из чистого хлопка! Андрей недовольно повернулся. Глаза его сердито сверкнули, а щеки и лысина мгновенно налились кровью. – Послушай, ты меня уже до белого каления довел! – процедил он сквозь зубы. – Пока ты не встанешь здесь на ноги, будешь меня беспрекословно слушаться, для твоего же блага, дурак! У твоих рубашек есть сзади складочка и вешалка? Нет? То то же, – и он указал на странную и раньше невиданную мной деталь, о существовании которой я не подозревал, вернее, не обращал внимания. – Учти, – продолжал Андрей уже более спокойно, – рубашка без защипочки и вешалочки сзади – неправильная, и любой, кто на тебя посмотрит, сразу обратит на это внимание! Тебе нужно по крайней мере семь - восемь рубашек: на каждый день и запасные. Рубашки будешь сдавать в прачечную и крахмалить. – Он прошел по рядам и вернулся с горой рубашек, отличающихся количеством и цветом полосочек. «Сколько?» – Он протянул кассиру кредитную карточку. – Дома отдашь, – утвердительным тоном сказал он. – Надеюсь, у тебя есть деньги? Я был ошарашен наличием складочек и вешалочек на рубашках и уже представлял, как барахтающихся сотрудников берут и подвешивают к крюку, вделанному в стену. Мы двигались от отдела к отделу, покупая темные брюки, скромный пояс с золотой пряжкой и темные носки. Я был благодарен судьбе за то, что в компании Пусика галстук носит только ее президент: галстуки в этом магазине стоили целое состояние. К тому моменту, когда мы вышли из ярко освещенного магазина, уже стемнело, и вечерние фонари сверкали на фоне черного неба. Тускло светились далекие созвездия, и в моих карманах недоставало месячной университетской зарплаты. В бесчисленных пластиковых и бумажных пакетах шуршало форменное обмундирование, распространял приторный запах дезодорант и плескалась жидкость ядовито-голубого цвета для полоскания рта. Жидкость напоминала денатурат. «Денатурат – дегенерат, – крутилось у меня в голове. – Человек, что колбаса, во что его одеть, то и получится», – мне казалось, что эта странная фраза светится розоватым неоновым цветом на фоне реклам, фонарей и далеких звезд. Спать уже расхотелось, какая-то эйфорическая пьянящая легкость дурманом наполняла организм, и все происходящее казалось совершенно нереальным, как сон или глупый фильм в пустом темном кинозале. «Вернуться, вернуться!» – повторял я, понимая, что это не очень реально, что денег у нас нет, с работы я уже уволился и жена с ребенком через месяц должна приехать ко мне... Через несколько минут мы подъехали к дому Андрея, в котором мне предстояло жить до тех пор, пока я не получу первую зарплату и не сниму отдельное жилье. Андрей снимал квартиру в двухэтажном доме серого цвета. Дом этот напоминал большой барак, в котором, по чьей-то прихоти, построили подземный гараж и подвесили балконы. Внутри находился цементированный дворик, вызывающий ассоциации с тюремным колодцем для прогулок. Впрочем, посередине дворика светился голубым цветом маленький бассейн, правда, огороженный от окружающего мира железным забором с массивным навесным замком. Квартира была не очень просторной, но вполне приемлемой для жилья. Пол покрывал синтетический ковер грязно-коричневого цвета, покрытый множеством темных пятен. От невысокого потолка веяло жаром. Я с удивлением поднес руку к потолку, почувствовав жар, как от раскаленной духовой плиты и на всякий случай вышел на балкон. На улице было уже совсем прохладно, но крыша так прогрелась за день, что в квартире было нечем дышать. – Располагайся! – Андрей был решителен. – Кстати, надо тебя будет познакомить с ребятами. В этом доме живут несколько наших сотрудников с Пусика: Петя, Игорь и, кстати, сам Борис. Но они еще на работе. – В такое время? – удивился я. – Между прочим, у нас в компании бездельничать не полагается, и у всех много работы! – с показной гордостью ответил Андрей. – Ты пока приведи себя в порядок. Боря собирался с тобой поговорить, когда вернется домой. Я обомлел. Разговоры не входили в мои ближайшие планы, особенно учитывая, что завтра утром предстояло идти на работу и я надеялся хоть немного поспать. О Борисе я много слышал еще в старые времена в Москве и даже несколько раз встречался с ним в молодости, в основном в гостях у Андрея. О нем ходили легенды. Происходил он из потомственной академической семьи, пострадавшей от советской власти. В моей памяти Борис остался высоким, чуть рыжеватым очкариком с интеллигентным, но в то же время сильным и волевым лицом, с широкими плечами и громовым голосом. Выпускник престижной физико-математической школы, не страдающий родственными связями с малым, но вредоносным народом, победитель всевозможных олимпиад, он с легкостью поступил в Московский университет в тот самый год, когда я провалил вступительные экзамены в одноименный ВУЗ вследствие подпорченного происхождения. Вскоре Боря стал блистать, защитил диссертацию и остался работать на кафедре. О нем говорили, как о лучшем программисте Союза. Он вызывал уважение быстротой ума и прямолинейностью суждений. Попав к Пусику, Борис работал днями и ночами и сделал блестящую карьеру, всего за пару лет став вице-президентом компании. Судя по рассказам Андрея, он уже через неделю досконально изучил приборы, выпускавшиеся фирмой Пусика, выучил электронику и знал на память все принципиальные схемы. Примерно через час раздался телефонный звонок, и Андрей подошел к телефону. – Ну что, все в сборе? – я узнал низкий голос Бориса. – Гость твой не заснул? Хорошо, привет ему передай, я из машины уже звоню, скоро буду. Кстати, у нас большая проблема. – Он перешел на описание того, как были перепутаны детали при сборке каких-то печатных плат. – Ефим бушевал, искал тебя, но я ему напомнил, что ты гостя встречаешь. Ну ладно, я скоро буду, – и Борис повесил трубку. Андрей заметно помрачнел. – Вот видишь, пока я катался с тобой, у нас ЧП приключилось! – недовольно сказал он. Я чувствовал себя полным идиотом. Выходило, что я был виноват по всем статьям. Я проклинал тот момент, когда я принял роковое решение, занесшее меня на этот, такой с виду милый океанский берег. – Неожиданно пол квартиры заходил ходуном. Стаканы в шкафу зазвенели. – Землетрясение! – вскочил я со стула. – Это просто кто-то по лестнице поднимается, – меланхолично махнул рукой Андрей. В этот момент дверь отворилась, и в комнату вошел Борис. Облик его сохранил еще что-то от того очкарика, которого я запомнил, но внешне он довольно сильно изменился. Передо мной стоял широкоплечий мужчина с властным лицом, мускулистыми руками и квадратным подбородком. Тонкие губы были поджаты и немного скривлены, что придавало его лицу несколько презрительное выражение, напоминающее смесь хищного оскала с садистской улыбкой. Вице-президент компании был одет в уже знакомую мне форменную полосатую рубашку с защипочкой на спине. – Привет! – Борис крепко пожал мне руку. – Не заснул еще? – Он повернулся к Андрею. – Значит, информирую тебя, это добром не кончится. Люди распустились, вот в чем наша основная проблема. Я сегодня потратил почти полтора часа на то, чтобы им мозги вправить, как всегда, пришлось самому во все влезать и разбираться! Не те детали заказали, припаяли все задом наперед! Завтра с утра срочно этим займись! Сказано это было все очень серьезно. Передо мной стоял полководец, определяющий стратегию боя и анализирующий потери в живой силе и технике. – Да, ребята, чувствую, что у вас здесь жизнь серьезная... – попытался я разрядить обстановку. – Серьезнее, чем ты думаешь! – оборвал меня Борис. – Здесь капитализм, законы жесткие. Я сегодня потратил полтора часа, Андрей ушел с работы раньше, чтобы тебя встретить. А ты знаешь, во что обходится компании час рабочего времени? Ведь фирма оплачивает и страховку, и кондиционер, и свет. Набегают многие тысячи! Мне снова стало не по себе из-за убытка, причиненного мной компании. Особенно меня поразила железная уверенность Бориса в своих словах и его немигающий строгий взгляд. Наверное, с такой же убежденностью произносили сотрудники НКВД приговоры врагам народа. – Ну ладно, – Борис сел на стул. – Время уже позднее. Я, собственно, пришел с тобой определиться, а то завтра у меня на работе не будет времени с тобой разговаривать. Ефим решил тебя взять. Вообще-то у нас так не принято. Что ты, собственно, умеешь делать? – Я несколько обомлел. – Ефим со мной разговаривал, – промямлил я. – Я собрал литературу, хочу заняться... – Это неважно! – резко оборвал меня Борис. – Ефим уже сам забыл, что он от тебя хотел. Ты электронику хорошо знаешь? – Почти совсем не знаю, – честно признался я. – Я занимался теорией. – Собрать макет сумеешь? – Борис пристально посмотрел на меня. – Думаю, что нет. Я никогда в жизни этим не занимался. – Да, – процедил Борис. – Не знаю, что с тобой делать. Мне и посадить-то тебя особенно некуда. У меня с тобой проблема. Не знаю, что я объясню людям, которые круглые сутки вкалывают, что ты сюда приехал книжки читать? Придется тебя посадить за починку старых приборов. Разберешься, потом будешь помогать нам с технической поддержкой, отвечать на звонки клиентов. – Он победоносно посмотрел на меня. – С английским у тебя, надеюсь, нормально? – Ребята, – взмолился я, чувствуя, что холодок в груди снова затрепетал и что происходит что-то ужасное и непоправимое. – Я ничего не понимаю, я ехал сюда совсем не за этим. Здесь какое-то недоразумение. Если я вам не нужен, ради бога, я сейчас же возвращаюсь назад, пока еще не поздно. – Поздно. – Борис откинулся на спинке стула и щелкнул костяшками пальцев. – Компания уже потратила большие деньги на оформление твоей визы, на адвоката. Если ты уедешь, не проработав у нас хотя бы одного года, будешь обязан эти деньги вернуть. Я промолчал. Волны отчаяния перекатывались в моей черепной коробке, хотелось проснуться и забыть весь этот кошмар. – Давай-ка посмотрим, на что ты способен, – Борис взял ручку и листы бумаги. – Экзамен? – с садистской и подобострастной улыбкой спросил Андрей. – Да, проверим нашего гостя, – по-деловому ответил Борис, что-то быстро чертя на листе бумаги. – Так, это повторитель, это инвертор, теперь замкнем связи. Какой у этой системы коэффициент усиления? Я ничего не понял, но напрягся изо всех сил, как студент-двоечник на экзамене. Моя прошлая жизнь, полная уверенности в себе, радости открытий и признания отошла в прошлое. Неожиданно для себя я написал ответ. Скорее всего, это была телепатия. – Неплохо, – с некоторым удивлением заметил Борис. – А говорил, что ничего не знаешь. Теперь объясни вот это. – Его рука быстро забегала по листу бумаги. Я снова напрягся, но телепатические способности явно покинули меня. – Ну, – неуверенно промямлил я, – напряжение на выходе будет вначале расти... – Неправильно, – Борис был явно удовлетворен. – Ну ничего, не все профессионалы могут на этот вопрос ответить. Хотя бы думать умеешь. – Он слегка оскалился. Я чувствовал себя оплеванным, но последнее замечание немного подняло мой моральный дух. – Теперь проверим абстрактную алгебру. – Борис написал цепочку символов. Некоторые из них напомнили мне операции над матрицами, и я попытался раскрыть скобки. – Нуль, абсолютный нуль! – тоном приговора сказал Борис. Он посмотрел на Андрея. – Ну что, Давидыч, –назвал он его по отчеству. – Ты видишь проблему? – Губы его скривились набок в издевательской улыбке. – Нам ее с тобой теперь вместе расхлебывать. – Ничего, он справится. – Андрей как-то заискивающе и сконфуженно улыбнулся. – Ну хорошо, – Борис вдруг зевнул и потянулся, я заметил, что у него на груди блеснул золотой крестик. – Разберемся. Другие еще хуже отвечали, не расстраивайся. – Он неестественно приободрился и хлопнул меня по плечу. – Учти только, у нас каждый сам находит себе работу и доводит ее до конца. Первый день посидишь с прибором, будешь изучать систему «Пусик». Понажимаешь на кнопки, я принесу тебе описания, только напомни... – Неожиданно лицо его помрачнело. – Ладно, господа, – протяжно, по дореволюционному сказал он. – Пора спать. До завтра. – Если верить часам, завтра уже наступило. – А он здорово изменился, – сказал я Андрею, когда входная дверь захлопнулась. Пол снова заходил ходуном, видимо, это Борис спускался по лестнице. – Да ты не переживай, – Андрей задернул шторы на окнах. Он уже казался мне старым и близким другом. – Боре нелегко приходится, на нем знаешь, какая ответственность лежит! Если ты не справишься с работой, Ефим с него будет спрашивать. – Ну почему я должен не справиться и почему надо мной можно издеваться? – Я начал выходить из себя. – Я ничего не понимаю, я бросил свою работу, уважение, студентов, сломал всю жизнь, приехал сюда и выясняю, что меня хотят на починку старых ящиков посадить! – Прекрати! – Андрей начал злиться. – Запомни, ты здесь никто, абсолютный нуль! Если хочешь знать, я, когда приехал, почти полгода ночами чуть не плакал. Но когда я сюда ехал, я был готов на все. Даст мне Ефим метлу и скажет полы подметать – буду подметать. Я тоже в ремонте сидел, мной все командовали и за идиота считали, и ничего, справился! – Но я же не ехал сюда мыть полы! – вскипел я. – Это ты, падла, хотел из России сбежать и был на все готов. Я же поддался на обещания золотых гор и свободы! – Кровь ударила мне в голову, я схватил Андрея за полосатую рубашку и мы покатились по грязно-коричневому полу, как когда-то в студенческие годы. – Тише, тише! – прошипел Андрей. – Соседей снизу разбудишь, они у меня нервные. – Словно в подтверждение его слов раздался жуткий грохот. – Дверью хлопают... – испуганно прошептал Андрей. Мы замерли. Тут же зазвонил телефон. – А это она управляющему позвонила. – Андрей подбежал к телефону и начал униженно объясняться. «–Да, Да, мы очень извиняемся, да, уронили. Простите. Да, я понимаю...» – Меня из-за тебя выселят! – прошипел он. Все смешалось у меня в голове. «Может быть, я сошел с ума?» – думал я. Мозг уже отказывался анализировать безумие происходящего. Я добрался до постели, упал на нее, и мое сознание отключилось, как электрическая лампочка от легкого прикосновения руки к выключателю. Глава 5. Первый день. Спал я недолго, голова была переполнена событиями последнего дня, которые смешались в сознании с мучительными и нереальными обрывками сна, и уже окончательно было невозможно разобрать, что же происходило на самом деле. Мне совершенно отчетливо снилось, что я лежу в своей постели и за окном расстилается ночной город, тускло светятся дома, облепившие склон горы, спускающийся к Средиземному морю. Я отчетливо чувствовал аромат кипарисов, свежий ночной ветер и слышал протяжные крики кукушек, доносившиеся из прохладной темноты. Вдруг, как от какого-то внезапного толчка, я вспомнил, что нахожусь на краю земли, что за горами находится огромный холодный океан, и что вчера произошло что-то ужасно гадкое, и внезапно проснулся. На часах было около четырех утра. Лунный свет падал на стену и призрачно поблескивал в стаканах с недопитой кока-колой, стоявших на столе. Из окна тянуло свежестью, и в ветвях деревьев изредка вскрикивала ночная птица. Редкие машины проносились по дороге. В тишине было особенно заметно, что при их приближении дом начинал слегка вибрировать. «Неужели все это было на самом деле?» – думал я и не мог найти разумного ответа. В темноте все казалось нереальным, как дурной сон после сытного ужина. Мое тело лежало в темноте на краю земли, безумно далеко от дома и ожидало своей судьбы. Что же предстоит мне завтра? Заснуть я уже не мог. Я исчезал во мраке, казалось, руки и ноги где-то ужасно далеко и мне уже не принадлежат, а смутное сознание, отделившись от физической оболочки, парит в ночном воздухе. Что-то не пускало душу подняться ввысь и пронестись над спящей долиной, окунуться в холодные волны океана, перевалить через хребты лесистых гор, по которым ползут серые свинцовые облака холодного тумана, наступающие с огромных ледяных просторов водной глади. Это нечто было таким же холодным, как этот туман, и сжимало грудь. «Огонек, лампочка Ильича,» – вспомнил я и даже обрадовался тому, что душа оказалось явно связанной с телом, хотя бы и столь малоприятным образом. Я еще раз прислушался к собственным ощущениям. Холодный комочек горел ровно, напоминая мятный леденец во рту. К этому ровному покалыванию вполне можно было приспособиться. Те периоды, когда он замолкал, а потом вновь трепыхался, были куда более неприятными. За окном постепенно начало светать. Я встал и залез под душ. Теплые струи придавали ощущение реальности текущему моменту жизни, и все прошлое постепенно покрывалось какой-то дымовой завесой, сквозь которую все более и более тускло просвечивал вчерашний день. Я достал из пакета новенький, блестящий бритвенный прибор, кучу пузырьков с пенами и лосьонами и с наслаждением побрился. Запах американского одеколона оказался на удивление приторным и сладким. Так пахло в моем детстве от лысоватых мужиков в кургузых костюмах, выходящих из провинциальной парикмахерской. «Тройной!» – вспомнил я давно забытое название, и осенний холодок, запах прелых листьев и сладковатого дымка, свежесть детских воспоминаний нахлынули на меня. Я налил в стакан ядовито-голубую жидкость для полоскания рта. Во рту что-то зашипело, начало ужасно щипать небо, десны и носоглотку, и ветерок воспоминаний испарился. Я окончательно проснулся. Андрей, видимо, еще спал. Я подошел к горе сложенных пакетов и со вздохом натянул новенькую полосатую рубашку со складочкой на спине и темно-серые брюки. Синтетические брюки сразу же начали взаимодействовать с синтетической рубашкой и синтетическим ковром, явно руководствуясь законами физики. Вначале одна из штанин встала торчком, затем она завернулась вокруг ноги и распрямить ее обратно уже не было никакой возможности. Я почувствовал, что все мое тело покрывается мелкими колючими иголочками, и тут же между рукой и тумбочкой проскочила голубая искра. От неожиданной боли я подпрыгнул и крепко выругался. – Ты что там хулиганишь, бездельник? – раздался сонный голос Андрея. – Сейчас попьем чай и поедем на работу, хватить дурака валять. – Раздалось шуршание, и в двери появился мой хозяин, застегивающий на груди полосатую рубашку. Я с ужасом увидел, что и рубашка и брюки были точно такими же, как и одетые мной. – Тебе не кажется, что мы напоминаем двух цыплят из одного инкубатора? – с издевкой спросил я. Андрей в недоумении посмотрел на себя, затем на меня и затем опять на себя. – Да, как ты только выбрал точно то же самое? – недовольно проворчал он. – Сейчас пойду переоденусь. – Он исчез в комнате и начал копаться в шкафу. На плите загудел чайник. Темно-золотистая, горячая жидкость, растекающаяся по организму, несколько взбодрила и примирила меня с недалеким будущим. Мы еще сидели за столом, когда раздался резкий телефонный звонок. Андрей взял телефон. – Боря, – радостно и оживленно высказался он с улыбкой на лице, – мы готовы. Да, да, будем. – Он повесил трубку. – Сегодня нас повезет Борис. Мы по очереди водим машину, – объяснил он, видя мое недоуменное выражение лица. – А если кому-нибудь из вас нужно куда-то уйти? – удивился я. – Такого не бывает. Мы на работу и с работы уезжаем в одно и то же время. – На лице Андрея снова появилось важное и многозначительное выражение начальника и наставника, поучающего неразумного и заблудшего младшего по рангу товарища. Мне оставалось только подчиниться. Свеженький Борис с еще влажными после душа волосами уже ждал нас в гараже. Он показался мне совсем не таким страшным, как вчера. – Поехали, господа! – Борис распахнул двери небольшого микроавтобуса, и мы залезли внутрь. Он быстрым и волевым движением дернул рычаг, переключающий передачи и нажал на газ, шины завизжали, в гараже запахло резиной. Машину занесло на резком развороте, но он, казалось, ничего не замечал и выскочил на улицу перед носом у несущихся машин. Раздались гудки и скрип тормозов. – Ну что, выспался? – Борис посмотрел на меня. – Ничего, я тоже приехал и на следующее утро пошел на «Пусик». Надо добавить физической нагрузки, и справишься. – Неожиданно лицо его помрачнело. – Сегодня тебя будут оформлять, бумажки, страховки и прочее. Так ты учти, что читать и заполнять их будешь в нерабочее время. После шести имеешь официальное право, а с утра тебе нужно срочно изучать систему. Обязательно напомни, чтобы я тебе книги дал. Машина снова вошла в стремительный вираж. – Ах, черт, – ругнулся Борис, – не дал этот грузовик маневр закончить. – Шины завизжали, и мне стало не по себе, так как в мои планы явно не входило погибнуть по пути на работу в первый рабочий день. – Надо сегодня будет с народом разобраться, – на этот раз Борис уже обращался к Андрею. – Мне не нравится, как они в последнее время ходят в перерыв кофе пить. Получается какое-то увеселительное заведение. Сидят, болтают, распустились. Я думаю, надо пожаловаться Ефиму. У нас и так слишком много работников. Раньше было всего несколько человек, и все были заняты. А теперь отлынивают от работы, и это еще полбеды. Ведь среди них есть недовольные, они и специально навредить могут! Хорошо бы уволить двоих-троих для острастки, тогда остальные сразу испугаются и будут детали собирать. Я ненавижу, когда люди получают зарплату за чаепития! – и лицо его побелело от злости. Андрей слушал его, одобрительно кивая. Меня поразило то, как он смотрит на Бориса, слегка приоткрыв рот, с неизбежной заранее поддержкой и оправданием всего, что тот скажет. Я с тоской вспомнил о том, как в процессе работы чуть ли ни каждый час ходил к кофеварке, наливая себе все новые стаканы кофе. Впрочем, предстоящее ограничение потребления сотрудниками фирмы «Пусик» возбуждающих жидкостей было явно на пользу здоровью. Тем временем мы неслись по широкой автостраде. Утро было прохладным и пасмурным. По сторонам дороги тут и там торчали бесконечные аккуратные здания знаменитых на весь мир компаний, в сером небе над автострадой взлетали и садились большие и маленькие самолеты. Казалось, вся Америка несется на работу в автомобилях или, на худой конец, спускается с небес в серебристых авиалайнерах. Мы свернули на дорогу поменьше, и вскоре на горизонте возникло двухэтажное здание компании Пусика. Оно надвигалось с невероятной быстротой и вот уже закрыло собой далекие лысые горы и поле с зеленеющей травой и цветами. – Так что мы обязаны навести дисциплину! – Борис неожиданно перешел на английский, отчего я испуганно вздрогнул. Стеклянная дверь отворилась. Мы вошли в чрево здания, поглощающего маленьких человечков, вылезающих из своих жучков-автомобилей. Внутри было прохладно, немного пустовато и как-то торжественно, как в пустом концертном зале перед представлением. На втором этаже рядами стояли серые коробки с зеленоватыми лампочками, издавая мерное жужжание. Между ними носился маленького роста китаец, на ходу соединяя провода и нажимая на кнопки. Движения его напоминали хорошо отработанные операции робота. Казалось, руки и ноги движутся сами по себе в одинаковом мерном ритме. – Вот еще один пример. – недовольно сказал Борис. – Один Донг пришел работать заранее, остальные подтянутся минута в минуту, как будто не понимают, что по крайней мере десять минут будут усаживаться и раскладывать свои вещи. – Мы подошли к небольшой комнатке, уставленной компьютерами и незнакомыми мне приборами. – Это твое место на сегодня, – указал Борис. – Если будут вопросы, обращайся ко мне или к Андрею. Я остался один. За дверью проходили какие-то люди, раздавались голоса, но ко мне никто не заглядывал. В каком-то смысле это было даже неплохо. Я с опаской посмотрел на приборы. «Прежде всего ищите кнопку включения питания», – вспомнилась шутливая инструкция написанная одним из физиков для своих коллег. Я начал ощупывать серую металлическую коробку и быстро нашел выключатель. Зеленая лампочка засветилась и раздалось мерное гудение. Эта картина совпадала с только что увиденным в большом зале, и настроение у меня немного улучшилось. Компьютер замигал и на экране показалась программа с множеством команд. Одна из команд называлась «Старт». Я нажал на эту кнопку. Неожиданно металлическая штуковина, стоявшая немного в стороне, закрутилась и начала двигаться взад и вперед по сложной траектории. Экран ожил и на нем появились графики и числа. Эта связь между железкой и экраном увлекла меня... Начинался мой первый рабочий день в компании Пусика. Через час с небольшим в дверях показался Андрей. – Ну, разобрался? – К моему удивлению, он заговорил со мной по-русски, нарушая одну из своих заповедей. – Отвлекись от работы, я тебя сейчас познакомлю с сотрудниками. Мы вошли в средних размеров комнату, заставленную столами. В углу около больших книжных шкафов сидел Борис и подробно объяснял по телефону неведомые мне технические особенности системы Пусика. Напротив расположился китаец непонятного возраста, в рубашке без полосок, да к тому же с закатанными рукавами, обнажающими пухлые, женские руки. Он сосредоточенно глядел на экран компьютера, и руки его быстро бегали по клавишам. – Это Вонг, – объяснил Андрей, – один из ведущих инженеров и работает с Пусиком уже много лет. Кстати, хотя он и родился в Америке, почти не разговаривает по английски. Зато понимает все хорошо. Кстати, Ефим его очень уважает. Вонг молча кивнул мне, причем глаза его оторвались от экрана лишь на секунду, а пухлые белые руки и вовсе не прекращали своих размеренных движений. За соседним столом сидел широкоплечий парень, напоминающий донского казака с русыми, свисающими вокруг губ усами и грустным взглядом. Судя по полосатой рубашке и черным брюкам, он принадлежал к элите. – Знакомьтесь, – Андрей перешел на английский, – это Петя. А это наш новый сотрудник, из Израиля. Петя недоверчиво посмотрел на меня, потом снова на Андрея. – Очень приятно, – сказал он с жутким русским акцентом и сжал мою руку. – И мне тоже, – ответил я по-русски, несмотря на предупреждения. Петя явно удивился. – Как, вы еще оказывается и по-русски разговариваете? – он непонимающе взглянул на Андрея, который умирал со смеху. Петя был одним из сильнейших специалистов по математике и компьютерам в Москве, – шепотом объяснил мне Андрей, когда мы отошли в сторону. – Он работал с Борисом и тот, когда приехал в Америку, рекомендовал его Ефиму. Теперь он досконально разобрался в электронике и разрабатывает сложные схемы. Я был поражен такой трансформацией и проникся уважением к донскому казаку с усиками. – А вот это - Игорь, тоже один из ведущих наших специалистов, – Андрей подвел меня к невысокому худенькому мальчику с маленькими острыми глазками, бегающими за выпуклыми линзами очков. Он казался студентом-первокурсником, но морщины и легкая седина выдавали его возраст. – Я вижу, что количество сотрудников фирмы «Пусик» возрастает, – вежливо сказал Игорь со смешанным британско-русским акцентом, и глазки его как-то странно забегали. – Игорь тоже попал сюда по рекомендации Бориса, – доходчиво объяснял Андрей. – Они вместе занимались большим проектом в Москве и мы решили, что Игорь хорошо справится с работой у Пусика. Он каждый день работает до полуночи! А это Джон, один из немногих коренных американцев, работающих у Ефима. Но на самом деле его тоже Борис рекомендовал. – Андрей продолжал выполнять свою роль гида экскурсовода. У стены сидел симпатичный молодой парень с живым лицом. Он радостно помахал мне. Мы зашли в другую комнату. Эта комната была более тесной, чем предыдущая. С потолка спускались черные, жирные кабели, в воздухе пахло жженой изоляцией, а на столах громоздились многочисленные приборы. – Здесь у нас сидят люди рангом помельче. – Андрей как-то приосанился и надул щеки. – Знакомьтесь! – важно сказал он. – Наш новый сотрудник из Москвы. Сидящие в зале люди подняли головы. Я обратил внимание на то, что головы их втянуты в плечи и лица у всех бледные, землистого цвета. Они пытливо и молча смотрели на меня. – Здравствуйте, – тихо, по-русски сказал один из них. Мне бросилось в глаза то, что он явно испуган. Безымянные люди с интересом посмотрели на меня и снова склонились к своим приборам. – Это так, среднее и младшее звено. – Андрей явно чувствовал себя на высоте. – Ты с ними держи дистанцию. Они все совки, из эмигрантов-беженцев, приехали сюда и маялись на пособиях. Ефим их пожалел и взял на работу. Ты видел, как они все перепугались? Теперь думают, что тебя взяли вместо кого-нибудь из них. Несколько дней будут дрожать как зайцы. Кстати, вот этот в очках, который тебе ответил, был профессором. Приехали сюда, и оказалось, что они ни с чем справиться не могут... А тот другой, с черными волосами, бывший доктор наук, начальник отдела. Советские специалисты... Язык хорошо выучить не в состоянии! Тот третий, в углу, в Ленинграде был крупным изобретателем, у него чуть ли не сорок патентов. А на деле оказалось, что он только и способен на то, чтобы гайки закручивать! Мы их держим в строгости, особо не балуем, денег платим мало... Но эти хоть на что-то способны и в младших инженерах ходят. А сейчас я тебе круглых идиотов покажу. Ефим их на сборку поставил. Мы спустились на первый этаж. Здесь кипела активная деятельность. Люди в халатиках таскали выточенные железные детали округлой формы с просверленными дырками, прилаживали их к блокам побольше, вращали получившуюся конструкцию, скручивали разноцветные провода, выходящие из глубин серых ящиков. – Вот тот, с седыми усами, – Андрей показал на пожилого мужчину с брюшком, одетого в несвежую рубашку с пятнами на животе, – секретный профессор по космической технике, уехал в Париж на Конгресс и сбежал! А семью его не выпустили, об этом много шума по «Голосу Америки» было. Так он спился с горя. Ефим ему помочь хотел, на работу взял. И что ты думаешь? Профессор он оказался аховый, только свои форсунки и жидкие смеси и знал, теперь фильтры собирает. Или вот этот, маленький черненький, – тоже заведовал лабораторией, а дубина дубиной. С трудом выучился отверткой в шуруп попадать. Я с ужасом посмотрел на секретного космического профессора. Тот деловито поднял очередную деталь, отдал ее бывшему заведующему лабораторией, и они начали суетливо прилаживать ее к серому ящику. Экскурсия подействовала на меня угнетающим образом. Я многого навидался в Израиле, но совершенно не ожидал увидеть еще худшее повторение той же картины в Америке... Нашу улицу подметал мужчина лет сорока с помятым лицом, который, говорят, был известным ученым-филологом по русской словесности. Поскольку филология, а тем более русская, никому не была нужна в крохотном и постоянно воюющем государстве, все обитатели которого пишут справа налево, филолог этот день за днем собирал мусор и часов в одиннадцать утра уже заправлялся стаканом-другим водки «Тройка», на бумажной этикетке которой была нарисована летящая гоголевская Тройка-Русь. Он спивался у всех на глазах, и никто не мог ему ничем помочь. Улица, правда, поддерживалась в неизменной чистоте... Я вспомнил передачу, недавно увиденную по израильскому телевидению. Перед репортерами сидела здоровенная девица с лошадиной челюстью. Ее мечтой было работать на стройке. И мечта эта сбылась. Сидевший рядом пузатый волосатый прораб прокомментировал это так: «Мы дали ей пробное задание: перетаскать мешки с цементом со второго этажа на третий. Так представьте, она сделала это за десять минут. У меня работают пять русских докторов наук, они целый день не могли этого сделать, а она взяла и за десять минут все перетаскала!» Он разводил руками, демонстрируя, насколько никчемны были усилия тонкокожих русско-еврейских ученых по сравнению со здоровой плотью девицы, которая довольно скалила лошадиные зубы... – Имей в виду, – Андрей оторвал меня от ностальгических воспоминаний. – Ты человек избранный, тебя лично Ефим пригласил, так что с подсобными работниками не общайся, во время обеда за один стол не садись и по-русски не болтай. Они у нас получают мало, опустились, так что держи дистанцию. Мы прошли в комнату, в которой сидела пожилая женщина. Ей предстояло провести процедуру оформления моих документов. – Добро пожаловать, добро пожаловать, мы так вас ждали, мы так рады вас видеть! – голос у нее оказался грудной. Женщина улыбалась с неистовой приветливостью, и я с ужасом заметил, у нее при этом сжимаются зрачки и в глазах загорается какой-то легкий огонек безумия. Во всей этой сцене явственно чувствовалось что-то нездоровое, хотя я не мог точно объяснить, что именно меня насторожило. С ловкостью фокусницы дама начала доставать толстые пачки каких-то бумаг, давая мне их подписывать и на ходу объясняя их смысл. – Имейте в виду, теперь все, что вы изобретете, реализуете, напишете, всецело принадлежит компании Пусика. – Глаза у нее снова стали сумасшедшими. – Вы получите тетрадь с пронумерованными листами, и записывать все будете только в ней. Вы не имеете права спать на рабочем месте, за это вас немедленно уволят. Запрещено также приносить на работу огнестрельное и холодное оружие и драться с сотрудниками. – Она сделала многозначительную паузу. – Ефим очень, очень щедр! – женщина закатила глаза и потрясла головой, чтобы продемонстрировать мне всю глубину его щедрости. – Он решил помочь вам скомпенсировать ваш перелет в Америку. – Она продолжала трясти головой, и я с испугом подумал, что присутствую при начале сильнейшего неврологического припадка. – А также дать деньги на первые расходы – квартиру, машину и прочее. – Голова прекратила свои судорожные движения, и на душе у меня полегчало. – Пожалуйста распишитесь вот здесь... – и дама вручила мне конверт с чеком. Я не знал, как мне реагировать – тоже закатывать глаза и трясти головой или не изъявлять лишних эмоций. В договоренность о моем приезде входила оплата проезда для меня и моей семьи. С другой стороны, я не знал точной суммы, проставленной в чеке. Квартира, машина? На всякий случай я решил показать, что я доволен и рассыпался в благодарностях. – Не благодарите меня, благодарите Ефима, – сказала она с придыханием. – Он так щедр! Я принес в комнату гору бумаг, которые мне предстояло прочесть после шести вечера, и открыл конверт с чеком. Сумма, стоявшая в нем, покрывала расходы на билеты, не включая посылки нескольких коробок с книгами. Остатка явно не хватало на квартирную плату и расходов на униформу, произведенных вчера вечером. Ну что же, это было все-таки лучше, чем ничего. – Ну как? – в комнату снова заглянул Андрей. – Вот, получил чек. – Я не проявил лишних эмоций. – Сколько дали? – Андрей с жадным интересом приоткрыл рот, и глаза его заблестели. Я назвал сумму. – Ну, прекрасно! – Он сложил губы трубочкой, от чего голос его приобрел бархатистый оттенок, надул щеки и начал разводить руками, показывая всем своим видом, что по отношению ко мне было только что произведено величайшее благо. – Поздравляю! Обязательно поблагодари Ефима за щедрость! И с тебя ресторан, у нас так принято. Надо всех пригласить, Леонида, Бориса, Петю... – Да, неплохо, – я начал раздражаться. – Но почему собственно ты считаешь, что произошло что-то необыкновенное? Ведь эта сумма едва покрывает билеты... – Ну знаешь, – Андрей надулся. – Пойми, ты не принес фирме еще никакой прибыли и кто знает, принесешь ли, а Ефим уже тебе платит деньги! И учти, все, что ты здесь получишь, тебе придется отрабатывать тяжелым трудом, так устроен капитализм. А насчет обеда договоримся. – Он снова исчез. Я тщетно попытался сосредоточиться на загадочном ящике с надписью «Пусик», стоявшем передо мной, но в голову лезли бесконечные поучения, только что увиденный мной дружный коллектив, предстоящий дружеский ужин в ресторане в приятной компании и люди с бледными лицами, сидящие в соседней комнате... – Привет! – за спиной у меня возник Андрей с невысоким худым мужчиной с сединой, острым, хитроватым лицом и пронзительным взглядом быстро бегающих глаз. От него исходила энергия, он на ходу пританцовывал, руки и ноги его подергивались в разные стороны как у бегуна перед стартом, готового броситься вперед. Казалось, он одновременно просчитывает несколько десятков ситуаций, как гроссмейстер на сеансе одновременной игры. – Леонид, – он крепко пожал мою руку. – Ефим спрашивал, как у тебя успехи, что нибудь удалось уже сделать? Нет? О’кей, посмотрим. Ну, как в Израиле? Интересно? Нам надо рвать вперед со всей силой. Будем работать вместе. Кстати, у нас в производстве не хватает рук. Работа несложная, надо настраивать образцы. Так что сегодня поучись, а с завтрашнего дня поможешь ребятам собирать машины. О’кей? Отлично! – он выпалил все это на лету, четко обрубая фразы, при этом совершенно не дожидаясь и не ожидая какой-либо моей реакции. – Уже снял квартиру? Не успел? Ну хорошо, еще поговорим. Он, наконец, рванулся с места и вылетел из комнаты. Легкий ветерок мягко ударил меня в щеку. Леонид напоминал часовой механизм, сорвавшийся с пружин и сметающий все на своем пути. – Леонид – великий инженер и наш вице-президент, – с обожанием сказал Андрей. – Он был лучшим инженером Союза, и ты не представляешь себе, сколько на нем держится... Вся компания! Он приезжает на работу в семь утра и уходит в одиннадцать вечера, а то и позже. Если бы он не гонял сотрудников, Пусик бы давно уже прогорел, а Леонид никому спуску не дает. Я снова уставился в экран, но практически ничего не успел сделать, так как в комнату забежал Борис с горой толстых книг. – Это описания, – раскаты его низкого громового голоса вошли в резонанс с какой то железкой, и она завибрировала на высокой ноте. – Уже разобрался в чем-нибудь? Почему не контролируешь выходные сигналы? Сейчас привезу осциллоскоп. – Он вывалил гору книг на стол, выбежал из комнаты и тут же появился с прибором, стоявшим на тележке с колесиками. – Так, – руки Бориса забегали с огромной скоростью, подключая ворох проводов ко внутренностям прибора, – сигнал отсюда, индекс, тактовый генератор, второй бит. Понятно? Теперь включаем специальный режим, – его руки снова залетали, нажимая на кнопки на панели прибора и время от времени давая команды на компьютере. – Готово! Дальше продолжай сам! – он удовлетворенно хрустнул пальцами и убежал. «Ну и местечко... – думал я. – Никогда ничего подобного не видел!» Меня охватило отчаяние. Я влип, причем влип по своей воле. Из свободного, уверенного в себе, хотя бы и относительно, человека я каким-то неведомым образом превратился в раба, придаток серых ящиков с надписью «Пусик». Никому здесь не были нужны мои знания, звания и заслуги, вся моя предыдущая жизнь и карьера. И все это произошло в результате секундной слабости, малодушия. Я был сам в этом виноват, польстился на обещания золотых гор. Моя машина была мне, видите ли, мала и протекала! Ну и черт бы с ней, и протекала бы дальше, главное что ездила. А, может быть, еще не поздно убежать? Нет, эти деятели достанут из-под земли и заставят уплатить по счетам. Еще и Пусику надо деньги за прощенные долги отдать... Про меня, казалось, все забыли. Я предавался своим мыслям в небольшой комнатке без окон, с мерно жужжащими приборами и чуть мерцающим люминесцентным освещением. – Ефим, Ефим, вот он! – я не узнал этого голоса, лебезящего, тоненького и суетливого, и обернулся. За моей спиной стоял Ефим, в пиджаке и в белоснежной рубашке, с повязанным пестрым галстуком. Около него семенил Леонид, с которым произошла удивительная трансформация. Из помеси бегуна-марафонца и сорванной часовой пружины, он превратился в заискивающего маленького человечка со втянутыми плечами, наклоненной головой, подобострастной улыбкой и худыми тонкими ручками, сложенными на груди. – Вот, Ефим, приехал только что, – лепетал он. – Мы постарались его приодеть, привели в форму. Ефим внимательно осмотрел меня снизу вверх, особенно его внимание привлекли лакированные новенькие кожаные туфли, узорчато испещренные маленькими дырочками. В туфлях отражался потолок и Леонид. Все молчали. Ефим уставился в блестящую поверхность моих туфель. Наконец оценивающий взгляд его скользнул вверх по полосатой рубашке, и на лице появилось ироничное и одновременно удовлетворенное выражение. – Ну что же, неплохо, неплохо. Нормально долетел? Пойдем, пойдем, поговорим. – Ефим пригласил меня следовать за ним. Леонид на цыпочках следовал за нами. – Ефим, – осторожно, словно боясь вызвать гнев, спросил Леонид, – ты хочешь, чтобы я присутствовал? – Иди, работай. Ты мне не нужен. – Ефим лениво махнул рукой и Леонид мгновенно испарился. – Идиоты, – раздраженно буркнул Ефим по-русски, то ли обращаясь ко мне, то ли высказывая вслух свои мысли. – Они думают, что они работают, бегают, что-то собирают, до ночи сидят! А какого черта они штаны просиживают, если в голове пусто. Правильно? Ты понимаешь, о чем я говорю? И Борис такой же. Он носится, скандалит, ты увидишь все это. Сегодня, например, пришел жаловаться, что рабочие в столовой кофе пьют. Ну и пусть пьют, раз они там сидят, значит, Леонид с Борисом виноваты, это они их не загружают. Когда люди работают, им некогда кофе пить! Правильно? Я уволю одного - двоих для порядку. Нет, не буду увольнять, я никого не выгоняю. Они сами уйдут. Я, может быть, тебя вместо Бориса поставлю. А что, там любой дурак справится, верно? Я думаю, ты не хуже его справишься. Да, поставлю тебя на его место! – Ефим... – с ужасом произнес я. – Листен, Листен, Листен, Листен! Не перебивай меня. Разберешься, не бог весть что мы тут делаем. Я понимаю, ты только что приехал, ты в шоке находишься. Я тоже, когда приехал, вообще думал, что жизнь кончилась. Я ничего не знал. Это я в России гением был, а здесь пришлось полы мыть. Ничего, со временем оказалось, что все те, кто мне гениями казался, такие же идиоты, только хуже. – Ефим подошел к кофеварке и налил себе стакан кофе. – Боря жалуется, что они кофе пьют! Правильно. Они сидят и болтают по-русски. Я им запретил на русском в компании разговаривать, ведь что получается – они языка не знают. Как мелкая рыбешка, варятся в своей среде, уходят на дно. Пескари... В Одессе такие рыбки были, на Привозе, вяленые... Я так и сказал, купим хороший кофе, дорогие кофеварки, пусть пьют сколько угодно на рабочем месте. И пирожные закажем с коньяком. От этого много зависит, в хороших местах так полагается. Я хочу марку компании поддерживать! Понимаешь, из мелочей все складывается. Пусть жуют пирожные... – Ефим ухмыльнулся. – А Борису я врежу для острастки. –Ефим прошел в комнату и сел. – Ну что, как самочувствие? – спросил он, откидываясь на спинке стула. – Ефим, прежде всего спасибо за деньги – начал я. – Я хочу вернуть вам ту сумму, которую вы мне выслали для уплаты долгов. – Я достал из кармана заготовленный пакет с хрустящими долларами. – Хорошо, – он с удовольствием засунул пакет с деньгами к себе в карман. – Ты знаешь, я ведь сам оттуда сбежал. В трюме, они меня тоже не выпускали. У меня ведь спонсора не было... – он усмехнулся и посмотрел мне в глаза. – Да, не было, но там было хорошо, я однажды на минное поле забрел! Да, я о чем говорю, ты не обращай на них внимания, на Леонида, Бориса, Андрея. Они же идиоты, совки, приехали из России, не понимают ничего, что происходит вокруг. Конечно, они очень делу помогают, но и я их не обижаю. Так что ты будь независимым, работай спокойно. Мне не важно, если у тебя ничего не получится, уйдешь в другое место. Ну, конечно, если тебя просят помочь производству или в чем-то разобраться, это другое дело, здесь я их поддержу. Но будь понезависимее, ты понимаешь, о чем я говорю? А там посмотрим, может быть, я тебя во главе компании поставлю. Почему бы и нет? –Ефим затряс головой. «Началось», – подумал я. Правда, частота и амплитуда встряхиваний была поменьше, чем у пожилой дамы, и быстро прекратилась, неожиданно направив мысли президента в другое русло. – Главное, в России был какой-то дурацкий принцип недоносительства. Все всех покрывают. И у ребят это есть, еще не изжилось. Я о чем говорю, в Америке принято жаловаться друг на друга и это не считается чем-то предосудительным. Вот и ты, если видишь, что что-то не так, иди сразу ко мне и говори: «Ефим, Борис завалил дело». При этих словах на лице у меня появилось, по-видимому, какая-то гримаса, что не прошло незамеченным. – Ну что, что тебе не нравится? И ты тоже? Слушай, перестань, я тебя прошу! Пойми, это для дела полезно и ничего в этом такого нет! Это только в России считается, что стучать неприлично. Вот и доигрались со своими принципами до коммунистов и разрухи. Нет, ну конечно, доносить плохо, я ничего не говорю. Но для дела, если это важно и правда, я прошу тебя – не покрывай никого! Ефим отхлебнул кофе и снова качнул головой. В результате мысли его снова потекли совершенно в другом направлении, как будто в голове его находился патефон, иголка которого при тряске попадала на различные звуковые дорожки. – Я хочу другую компанию создать. Или научный центр, чтобы написано было «Ефим Пусик». Собрать сильных людей, дать им возможность поработать. Это важно, да, да, такое тщеславие возникает. Хочется как-то оставить о себе след. Куплю здание рядом с университетом в Литтл-Три, здесь не такое место, не научное. Там атмосфера особенная, это тоже важно. Поработай немного, у меня друзья, они мне нескольких крупных ученых рекомендовали. Создадим лабораторию, потрачу несколько миллионов, все равно с налогов списывать, может быть, туда уйдешь. Но пока надо тебе для компании поработать. Сходи в библиотеку, почитай статьи, может быть, что-нибудь предложишь. Ты знаешь, какие инженеры работали со мной здесь? Кретины! У них из каждого кармана торчало по калькулятору и ходили в желтых носках! Я вспомнил, что уже слышал про желтые носки, но не подал виду. – Так вот, продолжал Ефим. – Я уже тебя заболтал. Ты осмотрись, помоги ребятам. Я тебе денег дал, сдай на права, купи машину. Машину лучше новую купи, хорошую. Не жмись, не жадничай! Ты будешь в хорошей машине ездить, это приятно, настроение у тебя будет хорошее, и работать будешь лучше. Это психология такая, все друг за друга цепляется, пирожные, машина, квартира. – Ефим увлеченно сцепил пальцы и продемонстрировал принцип зацепления. – Ты понимаешь, о чем я говорю? – и он пристально посмотрел на меня. – Да, да! – поспешно сказал я. – Я очень хорошо понимаю. Бытие определяет сознание. – Молодец, – Ефим удовлетворенно откинулся назад и улыбнулся. – Я сразу почувствовал, что с тобой проблем не будет, когда тебя увидел. Я вижу людей, знаешь, у меня интуиция. Мне достаточно издали человека увидеть и я чувствую, что у него внутри. И с приборами так же. Мне достаточно было подойти к прибору, и я точно знал, где у него проблема. Они все на меня молились... – Ефим неожиданно замолчал. – В коротких брюках и в желтых носках. Из карманов калькуляторы торчали и логарифмические линейки. Идиоты... Устроишься, снимешь квартиру. Да, сними хорошее что-нибудь, в центре Литтл-Три. Это прекрасное место, Андрей ведь там же живет, да? Ты знаешь, там атмосфера другая, университет рядом. Поэты на улицах читают стихи, музыканты, Нобелевские лауреаты. Я как-то зашел чашку кофе выпить, разговорился с соседом по столику. А он Нобелевскую премию по химии получил. Это приятно, совсем другая жизнь. – Ефим замолк, видимо углубившись в воспоминания. Лицо его на секунду помрачнело, он встрепенулся и снова начал трясти головой. – Там цены подороже, но я ребятам достаточно плачу денег. Так что сними квартиру, купи машину, семья приедет. И, – он пристально уставился мне в глаза, – срочно сходи к врачу. У Леонида узнай, у меня есть хороший врач, к нему все у нас ходят. Это надо сделать, пусть он тебя посмотрит, обследует. Обязательно сходи и как можно быстрее. А там посмотрим, что он скажет... Ну, что я тебя буду учить? Монолог окончен, у меня встреча назначена с адвокатом. – Ефим встал и махнул рукой, показывая, что я могу удалиться. Я вышел из кабинета, слегка покачиваясь. Разговор с Ефимом одновременно обнадежил и запутал меня. Он, по сути, был иррациональным, и я даже не пытался анализировать происходящее. Главное, я понял, что мое текущее положение вроде бы было не очень страшным, особенно в свете приобретения новых кофеварок. При этом возникало чувство, что на самом деле все не так просто и мне не надо обольщаться. «В конце концов, я здесь человек новый и не знаю местных особенностей,» – подумал я и немного успокоился. Перспективы, обрисованные Ефимом, слегка кружили голову. Через несколько минут ко мне опять прибежал Андрей. – Ну что, разговаривал? – с интересом спросил он. – Да, все нормально, – я пристально посмотрел на него. – Что рассказывал? – настойчиво продолжал допытываться Андрей. – Предлагал создать научный центр, – нагло отпарировал я. – А еще, на Бориса с Леней жаловался? – Не то, чтобы жаловался, – я был осторожен, – больше мне советовал как себя вести. – Ну ладненько, – Андрей немного успокоился, хотя явно что-то подозревал. – В выходные ведешь нас обедать, я уже столик заказал! Пожалуйста, скажи об этом всем. Я неожиданно вспомнил, что сегодня ничего не ел. День пролетел как-то незаметно, и за окном уже стемнело. Вздохнув, я принялся перебирать многочисленные документы, из которых следовало, что мое тело и душа, а также все, что они производят, отныне принадлежат компании «Пусик». Ужасно хотелось спать, но сон на территории компании был запрещен. Время потянулось густым и медлительным потоком, как сироп. – «Восемь, Девять, Десять,» – считал я часы, подписывая бесконечные юридические соглашения. В начале одиннадцатого ко мне заглянул Борис. Он выглядел уставшим, рубашка его была мятой, а глаза отекшими. – Поехали домой, – сказал он. – Много успел сделать? – Кое в чем разобрался, – осторожно ответил я. – Отлично! – он фальшиво взбодрился и взмахнул рукой. – Завтра продолжим! На улице стрекотали цикады, и расстилалась чуть сладковатая вонь: ветер дул со стороны канализационной станции. Андрей тоже был весь как побитый. Мы залезли в машину. – Ефим сегодня шумел, господа! – Борис сказал это по-русски, и я снова вздрогнул от этого неожиданного перехода. – Он предложил сократить перерыв для рабочих с пятнадцати до десяти минут и купить более дорогой кофе и несколько специальных кофеварок, чтобы делать «Эспрессо» с молоком. Еще он хочет, чтобы в кафетерии всегда были пирожные. Я молчал, хотя всегда предпочитал черный кофе. – Он ничего тебе не говорил? – Борис оглянулся на меня. – Нет, в основном давал рекомендации, какую машину купить и прочее. – Ты к ним прислушивайся. Он ничего не забывает, если он тебя о чем-то попросил, обязательно проверит. Андрей, завтра с Леонидом утром надо решить, что нам делать с генератором. Я молчал. Ночь надвигалась на нас, на горизонте висела огромная желтая луна, и редкие фары встречных машин неслись нам навстречу. У меня до сих пор не было чувства, что все происходящее реально и я действительно сижу в машине, несущейся по автостраде за многие тысячи километров от Европейского материка и огромный черный холодный океан плещется за горами. При чем тут Борис, Ефим, инженеры в желтых носках, серые коробки с надписью «Пусик», пирожные, кофе с молоком, Америка и Россия, когда огромный шар несется в космической пустоте, вращаясь вокруг своей оси, и все мы, как крохотные микробы, копошимся на его поверхности, пытаясь устроить свои микроскопические жизни. Я почувствовал, что эти два дня сильно меня изменили, и жизнь моя уже не будет такой, какой была до этого, когда казалось, что мир управляется рациональными законами физики, религии и экономики. Глава 6. Разговор у писсуара. Следующий день начался точно так же, как и предыдущий, только за рулем на этот раз сидел Андрей. Уже на подъезде к фирме мы застряли среди огромного множества машин, передвигающихся со скоростью черепахи. Где-то впереди произошла авария, полицейские машины и скорые помощи с надрывными сиренами развозили тела, покрытые белыми простынями, и автострада была практически парализована. Посвежевший Борис, казалось, забыл обо мне и объяснял Андрею своим громовым голосом проблемы сборки управляющего модуля системы «Пусик». Я с тоской прислушивался к их разговору. Мы медленно ползли среди моря автомобилей, пока, наконец, не удалось свернуть в сторону. В результате, наше появление в компании произошло с опозданием на несколько минут. Поднимаясь по лестнице, мы наткнулись на Ефима, который спускался нам навстречу. Лицо его было налито кровью. – Доброе утро, Ефим! – сказал Борис. Ефим ничего не ответил и прошел мимо. Андрей и Борис переглянулись. – Что это с ним сегодня? – Андрей был удивлен. – Он никогда не приезжал в компанию раньше одиннадцати утра. Мне отвели место в общей комнате, и я с ожесточением пытался понять основные принципы работы гениального устройства, разработанного Ефимом. Неожиданно это увлекательное занятие было прервано жутким криком. Кричал Ефим. Спина у меня похолодела, я никогда в жизни не слышал, чтобы кто-нибудь так кричал. – К черту, негодяи, не желаю этого слышать! Убирайся отсюда! – и он вставил несколько непечатных слов. – Сколько можно терпеть, черт возьми! Я осторожно повернул голову. Ефим орал на бородатого парня, которого я раньше не видел. – Ефим, – пытался оправдываться парень, – я тут не при чем. – По языку сразу чувствовалось, что этот парень родился в Америке. – Как это ты не при чем? – орал Ефим. – Уже неделю идут разговоры, и ничего не сделано. Где материалы, черт возьми! Где заказчики? Я счел за лучшее отвернуться и не проявлять излишнего любопытства. – Не кричите на меня, Ефим, – неожиданно тонким истеричным голоском запищал бородач, – это возмутительно! – Я тебе сейчас покажу возмутительно! – взревел Ефим. Неожиданно раздался жуткий металлический грохот и наступила тишина. Мне стало жутко. Я снова осторожно повернулся, ожидая увидеть бородача с проломленной головой, лежащего в луже крови. Вместо этого я увидел один из приборов Пусика, лежащий на полу. Зеленоватые платы с пучками проводов валялись вокруг. Живой и невредимый бородач с красным, малиновым лицом тяжело сопел. Он собирал свои вещи, тщательно укладывая их в портфель. Поймав мой взгляд, бородач развел руками и вышел из комнаты. – Вонючая, дерьмовая компания! – крикнул он сорванным тоненьким голоском и громко хлопнул дверью... Сцена эта не выходила у меня из головы, и я с трудом заставил себя продолжать работать. Через некоторое время молодая девушка, работающая секретаршей, раздала всем сотрудникам по листку бумаги с большой размашистой подписью Пусика. На листке было написано: Всем сотрудникам компании «Пусик». 1. В последнее время участились случаи опоздания сотрудников фирмы на работу. Сегодня ровно в девять часов утра более половины сотрудников отсутствовали на рабочих местах, что несовместимо с правилами компании. С целью поддержания трудовой дисциплины с завтрашнего дня будет введен строгий контроль за временем прихода на работу. Любой сотрудник, покидающий помещение компании в рабочее время, должен иметь разрешение руководства. К нарушителям будут применяться финансовые санкции вплоть до увольнения. 2. Инженер Майкл Вильсон уволен за невыполнение возложенных на него функций и несогласие с указаниями президента компании. Ефим Пусик, Президент. Я встал и прошел в соседнюю комнату, в которой сидел Андрей. – Ты рекомендовал узнавать у тебя о том, что случилось. – Я начал издалека, будучи неуверен в том, что Андрей в курсе последних событий. – У Ефима потрясающее чутье. – Андрей был грустен и совершенно утратил свой важный начальственный вид. – Он как будто почувствовал, что сегодня на дороге будет пробка, и приехал в компанию рано утром. Впервые за несколько месяцев. Естественно, все опоздали, и его это привело в ярость. – А что произошло с этим парнем с бородой? – Он попался Ефиму под руку. Жалко, он был толковый инженер. Ефим решил послать его в Японию, а Майкл захотел лететь первым классом. Ефима это взбесило. А сегодня он наткнулся на опоздавшего Майкла, и началось... – Леонид, Леонид, листен, листен! – вдруг раздался из-за двери рычащий голос. Я дернулся было в сторону, но бежать было уже некуда. В комнату вошел Ефим с раскрасневшимся сердитым лицом. Он шел впереди, напоминая быка на корриде и, казалось, сметал все на своем пути. За ним семенил Леонид, изредка забегая вперед и заглядывая Ефиму в лицо. – Ефим, Ефим, – вставил он во время очередного маневра, – сегодня была на дороге огромная пробка, ты же знаешь, все опоздали. И я опоздал. У меня все сотрудники всегда приходят вовремя, можешь в любой день проверить! – Слушай, прекрати это! – Ефим продолжал выходить из себя. – Ты опять всех покрываешь? Ничего не сделано, в системе дефекты, и тебе наплевать! Ты не в России, где можно было ни хрена не делать! Я хочу видеть планы, черт побери! Где эти чертовы планы, у тебя они есть? – Ефим, – оправдывался Леонид, – новых планов у меня еще нет, но я их сегодня же тебе... – Слушай! – голос Ефима взревел как паровоз, и он неожиданно перешел на русский. – Я прихожу в девять утра и что я вижу? Пусто! Я не заплачу никому зарплату, пусть знают! Ни одна сволочь в девять утра не стояла на сборке. Что они делают? Они бездельничают, кофе пьют, лясы точат! И это ты их распустил! Я с сегодняшнего дня вообще отменю перерывы. Тебе хочется пить, – налил стакан и иди на свое рабочее место! И что ты думаешь, я встречаю сегодня с утра Бориса, а он издевательски мне говорит: «Ефим, доброе утро!» – Ефим вдруг резким движением присел на корточки и расставил в сторону руки, лицо его сморщилось в страшной гримасе и глаза вылезли из орбит. – Вот так: «Доброе утро, Ефим!» Мать твою так! Издевается! И ты с ним заодно! – Ефим! – униженно залепетал Леонид, забегая с другой стороны. – Прекрати меня перебивать! Ты понимаешь, о чем я говорю? – Ефим выпрямился и совершенно неожиданно, как от толчка, успокоился. – Я же знаю, что люди до полуночи сидят, стараются, – спокойно, ровным голосом сказал он, – но порядок должен быть. Листен, Листен, Листен! Пусть все уходят домой в семь, в шесть часов, но в девять утра ты должен быть на рабочем месте! – он снова перешел на крик. – Хорошо, хорошо Ефим, – повторял Леонид. Его маневры, напоминающие движения спутника по орбите земли закончились неудачей: во время очередного виража Ефим раздраженно повернулся и вышел из комнаты. Леонид по инерции описал полукруг и растерянно остановился. Он расправил плечи, вдруг как по мановению волшебной палочки снова стал похож не бегуна, лицо его прояснилось и приобрело выражение гладиатора, выходящего на арену Колизея. Он взял телефонную трубку и включил громкоговорящую связь. – Алекс, Илья, Виктор – в сборочный цех! – рявкнул он голосом, не предвещавшим ничего хорошего. Леонид как-то неодобрительно посмотрел на меня, проходя мимо, и из-за угла донеслись его сердитые крики. – Чтобы с завтрашнего дня – ... в девять утра... замечу... не сдобровать! – доносилось до нас. – Леонид сотрудникам вставляет, – с уважением заметил Андрей. – А тебя разве это не касается? – спросил я с издевкой. Андрей пожал плечами и склонился над огромным чертежом. Я вернулся на свое место и попытался осмыслить происходящее. Руки у меня слегка дрожали. Все происходящее было совершенно непривычным и непохожим на виденное до сих пор. – Как дела? – вдруг раздался голос из-за спины. Ефим подкрался совершенно бесшумно. – Ты слышал, наверное, как я кричал, – продолжал он, – не обращай внимания. Тебя это не касается. По крайней мере, пока, – добавил он с ухмылкой. – Иногда на меня находит, и я не могу себя сдержать. Извини, я понимаю, что с непривычки это неприятно. Ты знаешь, это довольно редко бывает, не чаще чем раз в две недели, просто тебе не повезло. – Он пристальным и изучающим взглядом посмотрел на меня. – Конечно, Ефим, я понимаю, – я старался не смотреть Ефиму в глаза. – Раз в две недели это совсем не страшно, я понимаю, если бы это происходило каждый день, тогда совсем другое дело. – Да? Ты так считаешь? – Ефим как-то подозрительно посмотрел на меня, резко повернулся и, ничего не сказав, ушел. Я вдруг вспомнил, что сегодня пятница, и почувствовал всплеск радости в связи с приближением выходных. Этот симптом был для меня нов, в прежней жизни мне обычно хотелось ходить на работу. Близилось время обеда, и я зашел в кафетерий. В большой комнате стояли три длинных стола. Во главе одного из них сидел Борис и Пусиковская элита, включая Игоря, Петю и нескольких работающих в компании коренных американцев. Борис посматривал в газету и громко излагал свои взгляды на недавнюю победу республиканцев в региональных выборах. Второй стол делили между собой китайцы, что-то оживленно обсуждающие между собой на непривычно чирикающем языке, и мексиканцы, грассирующая речь которых вызывала в памяти испанских грандов, Дон Кихота и конквистадоров. Третий стол был занят бывшими докторами наук и секретными специалистами по ракетной технике. Они тихо разговаривали по-русски. Сбежавший из Парижа профессор в рубашке с пятном на животе был слегка небрит и громко засасывал вермишель, политую томатным соусом. Соус разбрызгивался, и брюшко бывшего профессора было покрыто мелкими кровавыми пятнышками. Я прислушался. Пусиковские пролетарии с наслаждением вспоминали свои прошлые мытарства с починкой автомобилей в Москве. – Я приезжаю на автосервис в Каховке, который Жигули обслуживал, – воодушевленно, с горящими глазами, рассказывал чернявый заведующий лабораторией, – а слесарь мне говорит: гони сто рублей. А сто рублей тогда целым состоянием были. А я его и спрашиваю: за что целый стольник? Компания завороженно слушала. Я огляделся. Места были только за «русским» столом. – Привет! – сказал я и подсел к компании. Чернявый завлаб вдруг замолчал, наступила тишина, и стол уставился на меня. – Добро пожаловать, – седой бледный мужчина в очках с втянутыми плечами произнес это с некоторым удивлением, и наступила тишина, нарушаемая только громкими неприличными звуками втягиваемой вермишели, производимыми ракетным профессором. Я почувствовал, что нарушил какие-то правила внутреннего этикета, и принялся жевать свой бутерброд, с трудом проталкивая его внутрь из-за возникшего чувства неловкости. Наступил вечер. Компания Пусика жужжала, как разворошенный палкой улей. То и дело по громкоговорителю раздавался сердитый голос Леонида, требующий к себе все новых и новых сотрудников. После каждого такого объявления он с грохотом бросал трубку. Мимо меня носились сотрудники с озабоченными лицами, иногда целеустремленно пробегали Борис с пачкой дисков и Леонид с разложенными схемами, которые он читал на бегу. – Кстати, – Леонид неожиданно остановился и со строгим выражением лица посмотрел на меня, – Ефим тебя уже посылал к врачу? – Да, он говорил вчера что-то... – я смутился. – Вот тебе талончик, – он достал из нагрудного кармана маленькую карточку. – Я уже ему позвонил и все уладил. Доктор Пиндераст, он тебя примет во вторник в восемь пятнадцать утра. И не вздумай откручиваться, Ефим к этому относится очень серьезно. – Леонид приобрел совершенно грозный вид. – Да, имей в виду, прием будет стоить около трехсот пятидесяти долларов, а доктор Пиндераст берет только наличными, так что заранее сними деньги со счета. – Простите, Леонид, – испуганно спросил я, – а зачем мне собственно идти к врачу? Я вроде бы здоров и недавно проходил осмотр... – Дело в том, – в глазах у Леонида появилось какое-то неуловимое скользкое выражение, и он отвел взгляд в сторону, – что Ефим очень доверяет именно этому врачу. Да и потом у нас в компании сложилась такая традиция, все через него проходят... Так что не вздумай увиливать в сторону, у нас был один такой инцидент несколько лет назад, и я не завидую сейчас этому человеку... Я с испугом начал прислушиваться к своим внутренним ощущениям. Прохладный огонек в груди все так же мерно горел, но в животе периодически поднималось странное покалывание, перемещающееся из области желудка вверх и немного вбок. Раньше я этого покалывания не замечал и постепенно начал убеждаться в мысли, что нахожусь на грани серьезного заболевания и визит к доктору мне просто необходим. Тут пробежал мимо с многозначительным выражением лица Андрей и бросил на ходу: – Первый выговор! Зачем ты к русским за обедом подсел? Борис был возмущен. Имей в виду, каждая такая мелочь учитывается, и у начальства зубик вырастет еще на миллиметр. Миллиметр, еще, глядишь - зубик и вырос! Смотри, Ефиму пожалуются. Да, имей в виду, бездельник, завтра все будем работать. Леонид распорядился. Кстати, в восемь вечера ты всех ведешь в ресторан, надеюсь, не забыл? Покалывание в боку неожиданно исчезло. Я встал и с тяжелым вздохом пошел в туалет. Спасения не было и там. У белоснежного писсуара, широко расставив, ноги стоял Ефим и энергично мочился. Рядом с ним в почтительном полупоклоне с развернутым чертежом склонился седовласый джентельмен, которого я видел во время своего первого визита к Пусику. – Да, да Ефим! – говорил он, как мне показалось, заглядывая в писсуар. – Ты понял, о чем я говорю? – спрашивал Ефим, продолжая справлять потребности. – Хорошо, я просверлю две дырки и все проверю. – Листен, Листен, Листен! – Ефим начал орать и всплеснул руками, на секунду отвлекшись от писсуара. По-видимому, этот жест создал для него некоторые неудобства, так как он судорожно вернулся к исходной позе. – Вначале проверь, а потом просверли! Ты понял? Мы уже целый год с этими дырками возимся. Ты понимаешь, о чем я говорю? – Да, конечно Ефим, все понял, – по-военному ответил господин. – Вот и хорошо, что понял. Иди и не показывайся мне на глаза. – Ефим застегнул ширинку и подошел к умывальнику. Господин следовал за ним примерно на полтора шага позади, дождался, пока Ефим ополоснет руки, и почтительно вышел из туалета. Я остался один и посмотрел в зеркало. Оттуда на меня глядел всклокоченный небритый тип с безумными глазами. Мне вдруг показалось, что стены поплыли в стороны и я схожу с ума. Глава 7. Дружеский ужин в Правильном месте. Ранним, хмурым субботним утром, по пустынным автострадам к едва заметному в тумане зданию «Пусика» подтягивалось его невыспавшееся, одушевленное наполнение. Леонид, как всегда, уже с раннего утра находился на посту. Его непосредственные подчиненные боялись вызвать гнев своего начальника и тоже старались приехать пораньше. Андрей был хмур и немного помят, зато Борис выделялся показным оптимизмом и наигранной бодростью. По случаю выходных он проявлял демократизм и был одет в просторную майку, кроссовки и джинсы. День начался как обычно, с бесконечных вызовов по громкоговорящей связи и оживленной беготни действующих лиц, держащих в руках аксессуары их профессиональной деятельности: папки с бумагами, провода или детали. О том, что был выходной, напоминала только неформальная одежда пробегающих мимо действующих лиц. Как ни удивительно, атмосфера вокруг была деловая, будто отсутствие полосатых рубах сразу сняло с людей оковы и освободило их души. Это начинало нравиться, и я впервые за прошедшие несколько дней, почувствовал желание работать. Общая картина того, чем занималась компания Пусика, хотя и смутная и во многом неясная в мелких деталях, начинала постепенно вырисовываться в моем сознании. Я уже не обращал внимания ни на кричащий динамик, ни на бегающих вокруг меня людей, и с каким-то мазохистским увлечением решал различные задачки. В каком-то смысле это даже напоминало творческий процесс познания природы: я что-то менял в стоящей передо мной серой коробке с зеленой лампочкой, внутри ее послушно замыкались и размыкались электронные цепи, цифры появлялись на экране компьютера. Время летело быстро, как никогда, и я подумал о том, что долгие рабочие дни, судя по всему, неизбежно предстоящие мне в здании Пусика, можно попытаться сделать интересными, если немного напрячь серое вещество. Единственным, что портило мое настроение, был предстоящий визит в ресторан. Я чувствовал по этому поводу некоторую неловкость и плохо объяснимое беспокойство. По случаю выходных и званого вечера, работа закончилась довольно рано. В начале восьмого у Андрея начали собираться приглашенные. Пришли Петя и Игорь с супругами, которых я видел впервые. По случаю события, скрашивающего их однообразную жизнь, женщины были накрашены и одеты в шуршащие платья с блестками. Супруга Пети напоминала дородную казачью атаманшу, у которой почему-то отобрали саблю, накрасили и нарядили вместо штанов с голенищами в вечернее платье, совершенно не сочетающееся с ее внешностью. Она излучала непоколебимую уверенность в прочности бытия, плоти и благосостояния. На жену Игоря я не обратил особого внимания. Если не считать бросающегося в глаза толстого слоя косметики и длинного платья, она ничем не отличалась от сотен усталых, начинающих вянуть женщин в московском метро, одетых в дерматиновые потертые плащи, стоптанные сапоги и возвращающихся в свое Медведково после работы, держа в руках пузатые авоськи с продуктами, завернутыми в грубую серую бумагу. Ждали Леонида. Он должен был подъехать с минуты на минуту. Женщины, явно радуясь случаю, радостно чирикали о своем. Наконец подошел Борис с супругой. Жена вице-президента была похожа на румянную, радушную украинскую хозяйку, готовую вот-вот подать гостям наваристый борщ с чесноком и горилку. При этом она держалась с достоинством светской дамы, подобающим ее положению, и вежливо раскланивалась с окружающими. Через несколько минут подкатил и Леонид, как всегда энергичный и суетливый. – Привет, все в сборе? – энергично закричал он с порога. – Знакомьтесь, кто еще не знаком, это Валечка! Валечка была небольшой, суховатой, по виду явно умной женщиной, с острыми, въедливыми глазами. Она сразу же впилась взглядом в наряды дам, тщательно оценивая туалеты. На ее остром личике появилась целая гамма эмоций. Она явно на ходу выносила суждения, далеко не всегда благоприятные для окружающих. – Это вы новенький? – спросила она меня, одновременно тщательно изучая, и протянула руку. Я пожал ее, рука была сухой и неожиданно сильной. – Ой, как же мы рады, что вы приехали! – неестественно, с деревенскими интонациями вскрикнула она. Таким голосом в русских мультфильмах обычно озвучивали лису, забравшуюся в курятник. Валя снова посмотрела на меня острым оценивающим взглядом, от которого в деревнях скисало молоко, и я поежился. – Ну что, решили, куда идем? – бодро осведомился Леонид. Все задумались и начали называть незнакомые мне названия местных заведений общественного питания. – Нет, нет, нет! – Леонид был настроен решительно. – Я знаю одно правильное место, мне его показал Ефим. – Правильное? – с восторгом переспросил Андрей, и глаза его загорелись. – Объясни своему другу, что такое правильные места. – Леонид не дал Андрею открыть рот и обратился ко мне. – Привыкай, здесь магазины, рестораны и все остальное делятся на две категории: правильные и неправильные. Пользоваться надо правильными местами, хотя они могут быть гораздо дороже неправильных. Неправильные заведения не для нас! – А что вы называете правильными местами? – я был заинтригован. – Ну, например, ты идешь в дорогой магазин одежды, к тебе кидаются, примеряют, предлагают варианты. Это приятно. Я когда сюда приехал, этого вначале не понимал, вроде бы всюду продаются почти одни и те же вещи. Но поживешь здесь и начнешь различать: эти туфли из правильного магазина, они в несколько раз дороже, а этот галстук из неправильного. То же и с ресторанами, так что мы сейчас пойдем в правильное место. Правильным местом, в котором по слухам любил обедать Ефим, был экзотический восточный ресторан, в котором подавали сырую рыбу и национальные блюда. Внутри действительно было красиво, били разноцветные фонтаны, в которых плавали чудовищных размеров золотые рыбки, во льду среди зелени и лимонов лежали бывшие обитатели морских глубин, с ужасом глядя своими застывшими рыбьими глазами на толпу ввалившихся двуногих посетителей, которые в ближайшем будущем собирались их съесть. Цены в правильном месте были внушительными, но все же не настолько космическими, как этого можно было бы ожидать. Я с некоторым облегчением отметил про себя, что это место, видимо, все-таки не вполне правильное. В абсолютно правильных местах блюда доставляли самолетами на заказ с других континентов, и ужин обходился в тысячи долларов. Леонид был здесь, видимо, знатоком, так как быстро и со знанием дела заказал разнообразных морских тварей. Разнесли пиво и пряную горячую водку с дымящейся закуской, и сотрудники «Пусика» оживились и зашумели. – Тише, тише! – Леонид поднялся и взял в руки рюмку. – Мы здесь собрались не без повода. Вот этот человек, – и он показал на меня, – вливается в наш дружный коллектив. Если вы знаете, Ефим лично его пригласил. – Леонид сделал многозначительную паузу. – Поэтому я предлагаю выпить за то, чтобы мы хорошо вместе работали. Компания оживилась, подняв рюмки. – За работу! За успех фирмы! – За будущие успехи, которых пока нет, – строго сказал Борис и холодными глазами посмотрел мне в лицо. Внутри у меня что-то неприятно екнуло. Я выпил, и горячая волна пряной жидкости протекла по груди и наполнила жаром щеки. Водка и экзотические морские гады развязали языки. Разгорячившаяся компания подробно объясняла мне основы правильной жизни в Америке. – Когда Ефим послал нас отдыхать на Гавайи, мы остановились в правильной гостинице, – важно излагал Андрей. – В каком смысле послал? – удивленно спросил я. – Он нам выдал на Рождество специальную премию с условием, что мы всем дружным коллективом поедем отдыхать на Гавайи, – с достоинством объяснил Леонид. – Ой, девочки, как там было здорово! – сладким голосом вставила Валя. – Так и сказал, кто не поедет, премии не получит! – Андрей приобрел таинственное и многозначительное выражение лица, свидетельствующее о его принадлежности к узкой группе особо приближенных к Ефиму лиц. – Мы тогда сняли целый многоквартирный дом на берегу океана, четыре просторные комнаты и огромный открытый балкон, выходящий на пляж. Утром встаешь и бежишь купаться. Мне достаточно было только посмотреть на этих туристов, мыкающихся в многоэтажных гостиницах, чтобы понять, что мы поселились в правильном месте! – Фу, Андрюша, не напоминай мне про них, – Валя поморщилась. – Да, ребята, это было здорово! – Леонид довольно укусил что-то длинное, белое и скользкое. – А какие там красоты под водой, когда с аквалангом плаваешь. Так и надо жить! – Ефим потом прилетел на два дня, специально посмотреть, как мы устроились, – Андрей надул щеки, – и, я вам скажу, – голос его приобрел бархатный оттенок, и он утвердительно покачал головой, – он остался доволен! Так и сказал: «Молодцы, правильное место!» Жена Игоря с жадным интересом смотрела на беседующих, слегка приоткрыв рот и ловя каждое сказанное ими слово. – Или взять, например, продукты, – продолжал Андрей. – Казалось бы, здесь во всех магазинах все одинаковое. Но нет, когда я в первый раз зашел в правильный магазин... – Он важно надулся и сделал многозначительную паузу. – Это небо и земля. Там каждая клубничка, каждый огурец завернут отдельно и лежит на своем месте... Я был шокирован! – Правильно, – поддержал его Леонид, – ты там теперь все покупаешь? – Конечно, – Андрея, казалось, оскорбила сама мысль о том, что он может покупать огурцы в обычном магазине. – А мясо? – вступила в беседу казачья атаманша, плоское лицо которой при этом оживилось и впервые за вечер выразило какие-то эмоции. – Я никогда такого вкусного мяса не ела. А купишь то же мясо в обычном супермаркете, и никакого сравнения нет! – Кстати, я недавно видела жену Вадима, она покупала дешевое мясо в оптовом магазине! – возмутилась тихая завядшая женщина из метро, которой не хватало авоськи. На ее бледном лице загорелся негодующий румянец. – Да ты что? – атаманша была шокирована. – Они так жмутся во всем, даже противно. Нет, я понимаю, что у ее мужа маленькая зарплата, но нельзя же себя так не уважать! Я ей говорила, что мясо надо покупать только в правильных местах, а она юлит! Мне говорит: «Да, да, Ирочка, конечно, я куплю», а сама - по дешевке норовит! – А ты специально сходи к ней в квартиру и проверь, что у нее в холодильнике, – продолжала жительница Медведково. – А что такого? Спроси, где мясо купила, пусть ей стыдно будет! – В глазах у нее горел огонь собственной правоты и превосходства. – Совсем себя не уважают, – поморщилась Валя. – Да, она, между прочим, в старье ходит, и машина у них не новая. А ребенок в школу в таких туфлях пришел, я чуть со стыда не провалилась! Совсем люди совести не имеют! – атаманша была возмущена до глубины души и никак не могла успокоиться. – Ох, девочки, – Валя подхватила тему. – А магазины одежды? Я ни разу не смогла себя заставить даже подойти к дешевым магазинам. Достаточно на витрины посмотреть, чтобы увидеть разницу. Жена Леонида почему-то пристально, с презрительной улыбкой рассматривала платье казачьей атаманши. Та сразу же почувствовала ее взгляд, с испугом посмотрела себе на грудь, ожидая увидеть там какое-нибудь грязное пятно, такового не обнаружила и, поняв, что презрительная улыбка относится к ее туалету, постепенно начала волноваться. – Это же для нищих! – Валя поморщилась. – Мне кажется, если я зайду в такой магазин, я уже не смогу себя потом уважать. – Ну, одежда на самом деле всюду почти одинаковая, – глухо прогудела атаманша. – А вот мясо действительно разное. – Да что это ты такое говоришь? – Валя презрительно посмотрела на нее. – Я теперь даже в дорогих магазинах ничего не покупаю, у меня все только от дизайнеров. Ко мне знакомая из Москвы заезжала, все хотела подешевле купить. Я ей сказала: «Милочка, извини, я тебя к магазину подвезу, но сама внутрь заходить не буду!». – И что, даже не зашла? – атаманша была явно сбита с толку. – И не подумала! Сидела в машине. – Валя злорадно усмехнулась, и глаза ее блеснули презрением. Борис в это время вещал, объясняя жующей мужской компании, почему они, собственно, могут себе позволить собраться за таким столом. – Имейте в виду, – грохотал он суровым басом. – Времена, когда наша фирма преуспевает, не вечны, и могут закончиться в любой момент, стоит хотя бы одному из нас расслабиться и потерять бдительность. – Тут он многозначительно посмотрел на меня. – Пока что у нас конкурентов нет, но достаточно одного-двух человек, разлагающих коллектив, и нам конец. Это как гангрена. Почему коммуняги диссидентов сажали в лагеря? Да потому, что хотя и были они идиоты, но понимали, что достаточно одному микробу в обществе завестись и пошло-поехало! – Правильно говоришь! – одобрительно рявкнул Леонид. – Мы не для того здесь собрались, чтобы оказаться в неудачниках. Петя и Игорь, как будто загипнотизированные, смотрели на начальство, Андрей, чуть приоткрыв рот, кивал. Щупальце осьминога застыло в воздухе, недонесенное до рта, и ожидало окончания тирады, чтобы быть пережеванным проверенным членом доблестного коллектива. – Вы легко можете увидеть, до чего доходят американцы, особенно демократы. Республиканцы – те нормальные ребята. – Борис увлекся. – Зайдите в любую соседнюю компанию, там же социализм, профсоюзы, экскурсии, только что продовольственных заказов нет. Пять вечера, и их с работы как рукой сдуло. И что же, все эти компании социалистические лопаются, как мыльные пузыри. Выживают сильнейшие, крепкие, – и он сжал мускулистый кулак. – Вот так вот надо народ держать, тогда будет толк! – Кстати, – вступил в разговор Леонид, – я такое место недавно откопал! Закачаешься. Здесь недалеко, отличный тир. Можно выбирать любое оружие, хочешь полуавтоматическую винтовку, хочешь револьвер, а можно и автомат! – Автомат? – Борис оживился. – Это здорово, поехали туда сразу после ужина. А по каким мишеням они стреляют? – Ну, у них два стрельбища. Из револьвера можно стрелять по стандартным мишеням, с кружками. А из автомата у них выстроены фигуры с разметкой. Надо прямо в сердце метить. – Отлично! – Борис резко взмахнул рукой. – Игорь, Петя, поедете? Присоединяйтесь, это здорово! Я тут тоже отличное место разыскал. Такой зал с лабиринтами, пластиковыми горами, туннелями. Тебе выдают лазерные пистолеты и вешают на тебя фотоэлементы. Если в тебя попадает луч лазера, ты убит. Играющие разбиваются на команды и надо друг друга как можно быстрее перестрелять. Отлично! – он увлекся и раскраснелся от переживаний. – В прошлый раз мы выиграли, я быстро перебегал и уложил пять человек из другой команды! – У Бориса запотели очки, и он снял и протер их салфеткой. – Колоссальное удовольствие - и всего за десять долларов! – Надо сходить, – Леонид довольно потер руки. – Я в таком месте еще не был. – Ну, вы хоть расскажите нам про Израиль! – ко мне обращалась дама с авоськой, видимо исчерпавшая местные сплетни и мясо-молочную тему. Я обратил внимание на то, что у нее сильно накрашены щеки и ресницы. – Чего, неужели там всех в армию призывают? – А что делать? – неопределенно ответил я. – И девушек тоже? Кошмар! Какая-то военная диктатура, – она с презрением поморщилась, и это меня задело. – Понимаете, обстановка там сложная, каждые несколько лет войны, а населения всего несколько миллионов, – начал объяснять я. – Ну, а чего вы все время воюете? Что вам не сидится? – Ну, это сложная история, – я чувствовал, что мои слова не играют в этом разговоре никакой роли. – Потому что не надо было вообще это государство создавать. Вы чего хотели, отберете чужие земли у людей и тихо будет? Фига с два, сами виноваты! – агрессивно сказала жительница Медведково и положила ногу на ногу. Платье задралось, и я вдруг заметил, что ее ноги покрыты густыми длинными черными волосами. – Ну, согласись, – вступил в разговор Андрей, – у арабов, да и у всех народов есть, где жить: у русских, у индусов, у англичан. Надо же и евреям иметь свой дом... Я был удивлен этим сионистским пассажем, нетипичным для Андрея. К происходящему диалогу с каким-то хищным полуоскалом-полуулыбкой прислушивался Борис. – Зато евреи всюду живут! – парировала дама. – Где их только нет, и в России, и в Америке. У них весь мир как дом. Да что там, ты на себя посмотри! – она победоносно усмехнулась и наморщила носик, довольная своей логикой. Я смотрел на маленький плоский лобик этой, быть может, когда-то милой женщины и совершенно не хотел ничего ей объяснять и вообще участвовать в этом разговоре. Дама без авоськи только что проглотила какого-то моллюска и явно прочно стояла на ногах. От окружающего мира ее охранял непробиваемый панцирь, содержащий отрывки из программы «Время», усвоенные в молодости. Ей повезло. Она больше не ездила в метро и жила мирной, обеспеченной и комфортабельной жизнью вдали от родины, на земле, когда-то принадлежавшей истребленным индейцам. Судя по всему, это ее вполне устраивало. Из своей маленькой скорлупки она считала себя вправе выносить приговоры не только своим соседкам, посещающим неправильные магазины, но и далеким, никогда не виданным ей людям и целым странам. – Эх, у меня родственники там, – вдруг мечтательно сказал Леонид. Надо как нибудь съездить, посмотреть, как они живут, да все времени нет! Званый ужин подходил к концу. Мне пожелали производственных успехов. – Так ты понял про правильные места? – оптимистично осведомился Леонид. – Учти, как ты себя поставишь, так и будет. И Ефим очень это в людях отмечает. Если ты держишь себя подобающе, живешь на широкую ногу, то и к тебе отношение соответствующее. А если жмешься, квартиру подешевле ищешь, в дешевые магазины на распродажи ходишь, то повышения и успешной карьеры не жди! Так что поддерживай марку, ну и работать постарайся получше, конечно. – Он залез в машину. На улице было прохладно, и дул ветерок, пахнущий морем и водорослями. – В тир, граждане, в тир! – Борис был оживлен в предвкушении стрельбы. – Да, завтра с утра в церковь, господа! Не забудьте! – Он с усмешкой и немного снисходительно посмотрел на меня. – А вы с Андреем, если хотите, можете сходить в синагогу, у нас в Америке демократия! Глава 8. Жить надо в Литтл-Три. Мне снился кошмар. Я опять лежал в маленькой комнате на скрипящей постели, притащенной со склада. На соседней кровати сопел малыш и безмятежно спала жена. Было абсолютно темно. Я включил свет, лампочка загорелась, но настолько слабо, что даже ее саму с трудом было видно в непроглядной черноте. Я всматривался в спираль лампочки и с трудом находил ее, растерянно щелкая выключателем и каждый раз убеждаясь, что она светится все слабее и слабее, почти сливаясь с темнотой. Где-то высоко в небе ревел самолет, и я вдруг понял, что это не самолет, а ракета, советская ракета, сделанная послушными бледными людьми из почтового ящика. Рев все раздавался, и я явственно увидел слякотный зимний день, голые деревья вдоль шоссе, обочины, чуть прикрытые грязным тающим снегом и прогалины, покрытые жухлой прошлогодней травой, подкатывающий дребезжащий автобус с трясущимся двигателем, чихающий и воняющий бензином, потухшую, невыспавшуюся женщину, сидящую на дерматиновом сиденье среди сонных сослуживцев. За окном тянулись серые обочины и маленькие домишки. Автобус въехал в бетонную коробку завода, и люди начали методично присоединять, прикручивать детали к продолговатой, металлической блестящей сигаре, несущей смерть. Эта женщина, она думала о маленьком, пускающем слюни ребенке в изорванных застиранных колготках и с русым пушком на голове, о молоке, которое надо купить, о ползунках и теплом аромате сладкой каши на крохотной кухоньке с засаленными стенами, покрытыми грязно-зеленой масляной краской... Сигара летит на нас, начиненная смертоносным газом... Что же я делаю, ведь слышна уже далекая, чуть различимая запоздавшая сирена. – «Проснитесь!» – хотел крикнуть я, но не мог произнести ни звука. Раздались пугающие звуки недалеких взрывов, и вдруг дом тряхнуло, и от грохота заболели барабанные перепонки, и я услышал гадкое шипение. Я попытался вскочить, но ноги и руки замерли, как гири, и я не мог пошевелиться. – «Не спите!» – пронеслось в мозгу, скорее, надо одеть противогаз, ребенку, чтобы он его не срывал, – аккуратно, если его резко разбудить, он его сорвет, нужно время, противогаз, вот он в коробке, здесь, рядом. – Жуткое бессилие и отчаяние овладели мной. Я снова попытался крикнуть, но во рту стало горько и противно. «Все, поздно!» – с холодным бесстрастием подумал я, и тут же проснулся. На пустой предрассветной улице громыхала машина, собирающая мусорные баки. Я лежал молча, наслаждаясь невинными звуками жизни, стыдливо пытающейся ликвидировать разлагающиеся пластиковые пакеты, забитые объедками, пустыми консервными банками и яркими рекламами, призывающими срочно купить удешевленное средство для отбеливания унитазов. Металлическое скрежетание мусорных баков казалось мне райской тишиной, но во рту стоял какой-то горький привкус, и я с опаской вспомнил вчерашний ужин. Некоторое время я прислушивался к ощущениям в своем желудке, но, по-видимому, сырые обитатели моря каким-то чудом были усвоены организмом. Это было явным подтверждением тезиса о правильных и неправильных местах. Андрей еще спал, но утренняя газета уже лежала около двери. Мне предстояло заниматься поисками квартиры. «Little Tree Weekly» было написано на газете и, видимо, с целью иллюстрации, на первой странице было нарисовано рахитичное деревце с раскидистыми ветвями. По преданию, лет триста назад, группа первопроходцев, истребляющих мирных и немного заторможенных местных индейцев, заблудилась в поисках океана. Путешествуя по долине, они наткнулись на поле, посередине которого стояло крохотное деревце, и разбили поблизости лагерь. Деревце это, скорее всего, было ими же и срублено, но, тем не менее, вошло в историю. Центр Литтл-Три состоял из улицы, длиной примерно в километр, застроенной магазинами и ресторанчиками. Улица упиралась в ворота знаменитого университета, что придавало городку особую атмосферу, которую, правда, почувствовать можно было разве что вечером в выходные, когда по аллее бродили толпы студентов и в кафе сидели хорошо одетые люди. По обеим сторонам улицы тянулись жилые районы, довольно аккуратные и неправдоподобно дорогие. Центральная улица тянулась еще пару миль и упиралась в восточный Литтл-Три. В восточной части города жила только черная беднота. Если оценивать по количеству убийств на душу населения, это место было самым опасным в Америке. Андрей убеждал меня, что обитатели Восточного города практически не заходят в его западную часть, но уже в один из первых вечеров к нам в дверь постучал худой грустный негр и попросил денег. Обитатели Восточного Литтл-Три частенько тянулись по центральной улице с колясками, набитыми какими-то лохмотьями, копались в мусорных ящиках престижного города, поедая объедки, и просили милостыню на перекрестках. Как ни удивительно, если верить официальной статистике, западный Литтл-Три был абсолютно безопасным местом, что наглядно доказывало тезис о том, что я находился в стране контрастов. В самом центре Литтл-Три жили свои постоянные городские сумасшедшие, правда, довольно безобидные. Один из них каждый день стоял на центральном перекрестке в плавках, в черных очках, с наушниками и, балансируя на одной ноге, делал вид, что регулирует уличное движение. Другой, довольно пожилой мужчина, день и ночь торчал около знаменитого кафе, завывая на непонятном языке, строя рожи, высовывая изо рта белый, несвежий язык и заглядывая в глаза прохожим. Университетская, интеллигентная атмосфера чувствовалась также и в разнообразных удивительных событиях, часто происходивших в этом маленьком городке. Как-то раз я был удивлен, увидев машины с полицейскими, вооруженными какими-то палками и веревками. Полицейские внимательно осматривали большие и маленькие деревья. Оказалось, что один из чудаковатых профессоров решил завести у себя дома редкую и крайне ядовитую африканскую змею, забыл закрыть клетку, и бедная тварь, озверевшая от непривычной зелени и прохлады, мгновенно убежала, вернее, уползла и скорее всего скрывалась в ветвях одного из городских парков. Жителям Литтл-Три также почему-то рекомендовали в эти дни не пользоваться унитазами, так как ядовитая гадина, по слухам, могла проникнуть в городскую канализационную сеть. Я открыл страницу, посвященную объявлениям о съеме жилья. «Маленькая уютная студия в викторианском стиле. Только девушкам, желательно студенткам». Это мне не подходило. «Двухкомнатная квартира, гараж, бассейн», – я встрепенулся, но заметил маленькую приписку: «без детей». «Роскошная, просторная, недалеко от центра» – я увидел цену и пришел в ужас. За один месяц проживания в этой квартире мне пришлось бы отдать всю сумму аванса, выписанную мне Ефимом. «Маленькая, уютная из двух комнат». Цена была такой же, как и та, которую платил Андрей. Я посмотрел на адрес, по понятиям компании Пусика место было правильным. Это обнадеживало, и я тихо оделся и вышел на улицу. Идти пришлось всего несколько минут. Заветный домик был маленьким и довольно непритязательным, но это меня не очень смущало. «Менеджер» – было написано на двери. Я нажал на звонок. Из-за двери появилось недовольное лицо пожилого китайца. Он подозрительно посмотрел на меня. – Я по объявлению в газете, – начал я. – Русский? – спросил китаец. – Да, – начал я, – я ... – У Пусика работаешь? – оборвал он меня. – Да, откуда вы знаете? – Здесь все его знают. Все дома его сотрудниками забиты. У тебя дети есть? – Есть, сыну шесть лет. – Иди, гуляй! – грубо сказал китаец. – У меня жила одна русская семья с детьми, и больше их здесь не будет! Он громко захлопнул дверь. Я стоял как оплеванный, не понимая, что произошло. Делать было нечего, я вернулся домой и принялся снова изучать газету. Как ни странно, в центре Литтл-Три больше не сдавалось ничего подходящего, зато газета пестрела заманчивыми предложениями жилья в соседних, неправильных районах. – Ты с ума сошел! – с возмущением воскликнул Андрей, когда я рассказал ему о результатах своих поисков. – О том, чтобы жить в пригородах Литтл-Три, не может быть и речи! Ефим же тебе напрямую сказал, что жить надо в центре Литтл-Три! – Ну нет, он, насколько я понял, не был столь категорично настроен, – оправдывался я. – И потом, это ведь тоже Литтл-Три и всего десять минут отсюда. – Я сказал «нет»! – Андрей нахмурился. – Я по-хорошему тебе советую сделать так, как сказал Ефим. Ведь ты хочешь, чтобы к тебе на работе хорошо относились, продвигали...Тебе же Леонид вчера все объяснил! – Но что же мне сделать, если в центре Литтл-Три почти нет свободного жилья, а моя семья скоро должна приехать. Ведь не можем же мы жить у тебя! – Ничего, если очень стараться, обязательно что-нибудь найдешь. В конце концов, снимешь очень дорогую квартиру или будете жить у меня. Если только Ефим узнает, что ты осмелился его ослушаться... Я возмутился. Никогда в жизни никто не диктовал мне условий того, где и как жить. К тому же районы, находящиеся в нескольких минутах от центра Литтл-Три, гораздо более подходили для жизни. Маленькие, уютные домики располагались среди высоких деревьев, и от этого пейзажа будто исходил какой-то покой. – Это черт знает что! – вскричал я. – Меня не интересует, что и как считает Ефим, и он и все вы мне осточертели. Эта компания какое-то ненормальное, сумасшедшее место, и какого черта ты меня сюда рекомендовал? Тебе что, скучно было? – Ах вот ты как заговорил! – Андрей явно обиделся. – Тебя силком сюда никто не тащил, ты сам согласился на уговоры Ефима. А возмущаться я тебе не советую. Здесь у многих длинные языки, и до Ефима это обязательно дойдет. Вот у нас работает Виктор, он тоже возмущался, что его заставляют жить в Литтл Три. И что же? Когда мы сделали новую систему, все получили очень крупные премии, а он ничего! Так и сидит на своей крохотной зарплате. – Мне плевать на вас всех, я возвращаюсь! – Я в ярости хлопнул дверью. – И объяснишь всем в Израиле, что ты неудачник и что Америка не по твоим зубам! – донеслось из комнаты. Я шел по зеленым улочкам, и ярость слепила мне глаза. Все окружающее было мне ненавистно, как и я сам. – «Идиот, кретин, тупица! – корил я себя. – Сам себя посадил в тюрьму. Бред какой-то, дурдом.» Я шел все дальше и дальше, куда глаза глядят, пересек огромное зеленое поле и, сам того не замечая, оказался на территории университета. На зеленых лужайках валялись молодые ребята в джинсах, целовались с девушками, читали тетрадки, играли в волейбол. Группа волосатых, раздетых до пояса парней упражнялась в игре на тамтамах, и глухие, ритмичные удары заставляли вибрировать сердце и перекачивали кровь по жилам. Впереди возвышалась арка с прохладной и темной колоннадой. Мои шаги отдавались гулким эхом, и я почувствовал, что начинаю успокаиваться. За колоннадой открылась площадь, покрытая разноцветной каменной плиткой, а за ней - часовня изумительной красоты с золотой мозаикой. На мозаике Иисус Христос что-то объяснял ученикам на фоне столь знакомого мне восточного пейзажа. Я осмотрелся. Местность была божественно красива. – «Правильное место.» – машинально отметил я, усваивая местный лексикон . – «Черт с ними со всеми, попытаюсь найти что нибудь в Литтл-Три,» – подумал я и пошел назад. Поиски оказались весьма сложными. Я каждый день покупал газеты и просматривал повторяющиеся из номера в номер объявления. Хотя цены были очень высокими, на каждое мало-мальски разумное место находились десятки желающих. По воскресеньям я отправлялся в походы по окрестностям, надеясь увидеть заветное объявление «Сдается». Все было тщетно. Наконец, в один из вечеров я заглянул в газету и не мог поверить своим глазам: сдавалась квартира с гаражом и бассейном и всего на сто долларов дороже, чем квартира Андрея! Я кинулся к телефону и дрожащими руками набрал номер. На другом конце линии довольно долго раздавались длинные гудки, потом трубку сняли, и я услышал старческий голос, отвечающий на каком-то непонятном языке. «Но, Но» – только и могла ответить старушка. Я был в отчаянии, когда неожиданно трубку взял мужчина и ответил мне по-английски. – Я по объявлению, – начал я, ожидая услышать обычный отказ. – А вы долго собираетесь там жить? Мы хотим сдать эту квартиру только на длительный срок. – Я сниму ее надолго, – радостно крикнул я. – Учтите, что у меня ребенок шести лет. – Прекрасно, приходите в воскресенье в одиннадцать утра. – И он назвал мне адрес. Я не верил долгожданной удаче и с трудом дождался выходных. Разыскав дом, я не мог поверить своим глазам. Квартира находилась в одном из двух многоэтажных и явно очень дорогих домов, построенных в Литтл-Три. В дом вела красивая тенистая аллея, по обеим сторонам которой возвышались высокие ели. В просторном, уставленном диванами и коврами холле, охраняемом сигнализацией, сидел служитель в ливрее, распахнувший мне дверь. Я поднялся на лифте на десятый этаж. Квартира превзошла всякие ожидания. Она была просторной, светлой, прилично отделанной, с огромным застекленным балконом, с которого открывался вид на самый центр Литтл Три. Хозяин куда-то торопился, и мы сразу же подписали договор. «Наслаждайтесь этим райским уголком,» – со странной усмешкой сказал он и исчез. Я стоял посередине пустой комнаты, держа в руках прохладные и позвякивающие ключи и не мог поверить своей удаче. Прекрасный, добротный и явно дорогой дом. За такую цену в Литтл-Три обычно предлагали гораздо худшие варианты... – «Стойте-ка! Что это за усмешка была на лице у хозяина? Здесь что-то не так!» – Неожиданно у меня возникло страшное подозрение, что в квартире скрывается какой то жуткий дефект, например, с кухни ползут тараканы, а в кладовке каждое лето выводятся малярийные комары. Я с подозрением начал щелкать всеми выключателями, спускать воду в унитазах, открывать и закрывать двери. Внешне все было в порядке, но беспокойство не оставляло меня. Я открыл дверь и от неожиданности вздрогнул. Напротив моей двери стояла древняя старушка, с ужасающе худыми руками, покрытыми сморщенной дряблой кожей, с распущенными седыми волосами. Она была одета в длинную ночную рубашку, волочившуюся по полу. – Дорогой мой, – сказала старушка, – я знаю, вы новый жилец? – Да, – в недоумении ответил я. – Будьте добры, молодой человек, я так боюсь. Вы знаете, совсем недалеко от нашего дома проходит глубокий овраг. – Да? – я был удивлен и мечтал скрыться в своем новом жилище. – Я так боюсь, что когда пойдут дожди, овраг может размыть, и наш дом упадет. Я уже несколько ночей не могу спать! – Она сложила худые руки на груди и неожиданно пошатнулась и потеряла равновесие. Я поддержал ее за локоть. – Спасибо, дорогой. – Старушка облокотилась о стену. – Правда прекрасный цветочек? – и она с любовью посмотрела на горшок с каким-то растением, стоящий на резном столике в стиле «Ампир». – Я очень расстраиваюсь, когда этот цветочек отодвигают с середины столика. Кто-то все время его сдвигает. Вы не видели, кто? – Нет, нет, не видел. – Мне так нравится здесь наверху. – Старушке явно хотелось поговорить. – Здесь совершенно нет муравьев и пчел и этих противных, безобразных птиц! Неожиданно отворилась еще одна дверь и в коридор выглянула еще одна старушка с кудрявыми седыми локонами. Она была маленькая, сухонькая, с бегающими живыми глазками и, видимо, немного моложе моей собеседницы. – Дорогая моя, – вскричала она. – А я слышу, что вы с кем-то разговариваете. – Ах, ах, молодой человек, очень приятно, очень-очень приятно. Вы из шестой квартиры, видите, как я угадала. Вы знаете, в ней все время сменяются жильцы, вот уже двадцать пять лет мы с Марией за этим наблюдаем. Перед вами здесь жила такая распутная девушка, фу! – кудрявый старенький ангел начал строить гримасы. – Нам было очень интересно за ней наблюдать, к ней все время приходили какие-то мужчины. Мы все обратились к управляющему с просьбой ее выселить. Ну, я надеюсь, вы не будете приводить сюда девушек? – и она с интересом заглянула мне в лицо. – Нет, нет, что вы, я женат, у меня скоро приедет жена. – Я не знал куда деться – Ох, такой молодой и уже женаты. У вас акцент, вы из Европы? А я сегодня пойду на седьмой этаж на вечеринку, – и она кокетливо улыбнулась. – Миссис Грин сегодня исполняется сто десять лет! Это для нас всех большой праздник. Хорошо, что вы сюда вселились. Вы знаете, в этой квартире очень многие жильцы умерли, такое странное место. Как только кто-нибудь вселяется, так вскоре приезжает скорая помощь, и его увозят, и вскоре вселяется новый жилец. Ужасно интересно! Мне стало не по себе. – Извините, у меня срочные дела, – сказал я и захлопнул за собой дверь. Теперь я видел эту квартиру в совсем другом свете. Мне стало жутко – тени многочисленных умерших жильцов, казалось, населяют пустое пространство салона и спален. «Чертовщина какая-то!» – подумал я и тряхнул головой. Встречаться с любопытными старушками мне больше не хотелось, и я осторожно приоткрыл дверь в коридор и убедился, что престарелые одуванчики разошлись по своим комнатам. «Что это, дом престарелых?» – думал я, выходя из лифта. К моему ужасу, в холле стояла еще одна живая мумия, судя по виду ей было все сто двадцать. – Где мои деньги? – с гневом стонала она. – Я имею право знать, где мои деньги! – Мумия пыталась взмахнуть тростью и ударить мужчину лет пятидесяти с брезгливым и неприветливым лицом. Тот ловко избегал ударов. – Успокойтесь, госпожа Уилкер, – говорил он. – Вы забыли о том, что деньги были уплачены почти что пять лет назад. Уже пять лет прошло, в этом году вы ничего еще не платили! – Жулики, – кричала старуха. – Верните мне деньги! Я все помню как вчера. – Ирэн, – обратился мужчина к строгого вида даме, сидевшей за перегородкой. – Может быть, вы сможете объяснить ей, что к чему. Мистер... – он поглядел на меня. – Я менеджер этого здания, Ник. Нам необходимо поговорить. – На лице у него вдруг появилось выражение брезгливости. Мы прошли в его комнату. – Насколько я понимаю, – начал Ник, – вы сняли квартиру на десятом этаже. К сожалению, ваш хозяин нарушает порядок, установленный в этом здании. Вы, наверное, уже обратили внимание на то, что дом этот не совсем обычный... – Да, – осторожно ответил я. – Мой долг и обязанность ознакомить вас с правилами внутреннего распорядка. Прошу иметь в виду, что правила эти необходимо строжайшим образом соблюдать. В противном случае мы будем вынуждены рассмотреть ваше поведение на собрании домового комитета. Вы понимаете? – Он с брезгливой гримасой посмотрел на меня. – Да, конечно, не волнуйтесь, мы не создадим вам никаких неудобств. – Я чувствовал себя не в своей тарелке. – Наш дом, – Ник многозначительно посмотрел на меня, – является объединением владельцев кондоминиумов и управляется двенадцатью комитетами жильцов, избираемых тайным голосованием на ежегодном общем собрании членов дома. – Он поморщился и достал толстую пачку бумаг. – Комитеты самоуправления состоят из комитета по безопасности здания, комитета по хозяйственным вопросам, комитета по управлению двориком, комитета по гаражу, комитета по социальным вопросам, комитета по финансовым вопросам ... – голос его поднимался и опускался, а пухлый палец следовал по листам бумаги. – Прошу вас срочно ознакомиться с распорядком и расписаться. Вами займется комитет по социальному приему новых жильцов. Вообще то у нас принято не принимать никого в дом до знакомства с ним ведущих членов комитетов и обсуждения кандидатуры на общем собрании комитетов. Но ваш хозяин грубо игнорирует наши правила. Что поделать, мы не можем лишить его частной собственности и надеемся, что вы поймете всю ответственность сложившейся ситуации. – Ник поджал губы и внимательно смотрел на меня. – Учтите, – продолжил он. – Жильцы нашего дома люди в основном пожилые, поэтому вы не имеете права шуметь. Хочу отметить, что шуметь запрещается не только вечером, но и во время тихого часа. Вы не имеете права никого приводить в дом без тщательной проверки его личности и записи в книгу посетителей. Особо обратите внимание на ...– и он назвал какой-то незнакомый мне термин, напоминающий по своему произношению «Манай».– Вот наши правила по уходу за манаем. – Он достал из шкафа толстенное руководство и торжественно вручил его мне. – Прошу вас привести ко мне вашу жену и ребенка в первый же день их приезда, так как я обязан их проинструктировать. – Ник снова брезгливо сморщился, словно в ожидании предстоящего инструктажа. Я с трудом дотащил до лифта гору бумаг, которую предстояло изучать. За время разговора с менеджером на стене лифта появилось объявление. Первым пунктом было извещение о смерти жильца с пятого этажа и выражение соболезнований его жене. Вторым пунктом было поздравление миссис Грин с седьмого этажа по поводу ее ста десятилетия. В третьем пункте жильцов дома извещали о моем появлении на десятом этаже и информировали о своевременном проведении со мной инструктажа и проявленном мной понимании традиций дома и правил внутреннего распорядка, которыми так гордятся жильцы. Я вошел в квартиру и бросил ненавистную пачку бумаг на пол. В руках у меня остался только тоненький циркуляр, заинтриговавший меня частым упоминанием непонятного слова «Манай». «Манай», – прочел я, – является важным и неотъемлемым архитектурным элементом здания, обеспечивающим его устойчивость, гармоничность и безопасность. По решению домового комитета объединения владельцев Кондоминиумов города Литтл-Три, манай объявляется предметом особой ценности и заботы жильцов. Комитет просит жильцов дома, в случае возникновения проблем с манаем, немедленно извещать администрацию и полицию города Литтл-Три. Запрещается: красить манай, просверливать дырки в манае, затыкать манай материей, препятствующей выполнению манаем своей важной функции...» Я с ужасом захлопнул руководство. Самое интересное, что слова этого я так и не нашел ни в одном словаре, а спрашивать у Ника, что это такое, было неудобно... На улице стемнело. Я подошел к застекленному окну. Внизу открывался вид на вечерний Литтл-Три. Вдалеке мигали красные лампочки маяков на вершинах лысых выжженных гор, над которыми, как светлячки, сновали десятки самолетов. Поближе к дому шумели деревья, и переливалось море огней. Далеко внизу по улице ходили люди, проезжали автомобили, и бурлила ярко освещенная центральная улица. Она стрелой уходила в темноту и терялась среди далеких огоньков где-то в восточной части города. Я приоткрыл окно, и в комнату ворвался свежий ночной воздух. «Бух» – неожиданно громыхнуло вдалеке и я увидел вспышку. «Бух» – раздалось снова. В восточном секторе явно происходила перестрелка, совершенно обычное дело по вечерам. Практически каждый день, начиная часов с десяти вечера, оттуда доносились глухие раскаты. По выходным разборки обычно активизировались. «Бух–Бух–Бух–Бух–Бух» – раздалась ответная очередь. Некоторое время на улице было тихо, затем снова полыхнул огонь, и донеслось эхо выстрела. «Отстреливается,» – понял я. «БухБухБухБухБух» – на этот раз очередь была особенно ожесточенной, и наступила тишина. По-видимому, одним обитателем Восточного Литтл-Три стало меньше. Словно в подтверждение этих мыслей, раздался вой сирен, и по центральной улице пронеслись полицейские машины. Стены квартиры озарились голубыми отблесками мигалок. Через пару минут снова раздался вой сирен, только на этот раз мигалки были ярко-красными, и по улице в обратную сторону прокатили несколько машин скорой помощи. Они неслись в знаменитый медицинский центр, расположенный в не менее знаменитом университете. Я шестым чувством понял, что буду наблюдать эту картину каждый вечер и должен привыкнуть к вою сирен и блеску маячков. Начало самостоятельной жизни в Литтл Три было весьма многообещающим. На следующий день я рассказал Андрею о своей удаче, умолчав, впрочем, об оживленных старушках и неприветливом управляющем. Не прошло и получаса, как у меня на столе зазвонил телефон. – Алло? – я вслушивался в шумы, и вдруг откуда-то издалека ворвался голос Ефима. – Молодец, – Ефим говорил по-русски. – Это Ефим, не узнал меня? Плохо слышно, да? Это я из машины звоню. Мне Леонид только что рассказал, что ты квартиру снял в многоэтажном доме. Молодец, всем им нос утер! Я этот дом знаю, когда-то хотел там несколько квартир купить. Отличное место, тихое и дом солидный, со швейцаром, не то что они все в курятниках ютятся. Я Леониду сказал, пусть придет с женой, посмотрит, как люди живут! Молодец! Я тебе со следующего месяца зарплату повышу, чтобы было чем за квартиру платить, скомпенсирую. Ни в чем не стесняйся, понял? – Да, Ефим, да, спасибо! – я был потрясен таким поворотом событий. – Ничего, все нормально! – Ефим был радостен. – Всем им фигу показал. А Леня мудак! Ну что он живет в своем сарае? Ему давно уже пора дом покупать, снимает черт его знает что! Я приеду квартиру твою посмотреть, пустишь меня? – Да, да, конечно Ефим, о чем Вы говорите! – Молодец, молодец! Поздравляю, хорошо начал! – Ефим повесил трубку. Через минуту у моего места появился униженно-смирный Леонид. Его вид заставил меня предположить, что сидящая внутри него часовая пружина полностью сорвалась с винтиков и раскрутилась до конца. – Ефим с тобой говорил? – спросил он одновременно утверждающе и заискивающе. – Ты знаешь, он просил меня посмотреть на твою квартиру. Поехали прямо сейчас, я жену подхвачу. О кей? Ты молодец, он очень хорошо отзывался о твоем выборе. – Леонид вызвал Андрея и снова преобразился. – Мы сейчас уедем. – решительным тоном сказал он. – По приказанию Ефима... А ты не давай спуску людям, проконтролируй, чтобы работали получше. Мы вышли на улицу и сели в машину. Леонида будто подменили. Он был воплощением приветливости, с интересом расспрашивал меня о моей предыдущей работе, жизни в Израиле, а также рассказывал о себе. – Надо тебе постараться хорошо работать, – мягко, по-отечески объяснял он. – Ефим это в людях очень уважает, да и компании будет полезно. Мы подобрали Валю, со странным завистливым блеском в глазах посмотревшую на меня, и подъехали к легендарному зданию. – «Где же у него манай?» – подумал я. У входа в дом полный негр в ливрее запихивал в огромный Кадиллак старичка на инвалидной коляске. Коляска была автоматической, и старичок, нажимая на кнопки, игриво пытался удрать и пускал слюни. – Ну, ты молодец, – Валя говорила неестественным, сладковатым и даже слегка упавшим голосом. – Какой балкон огромный, а какой вид! Правильное место. – Она с завистью оглядела салон, и мне стало не по себе. – Да, хорошая квартира и дом отличный. А вид-то какой! Правильное место, правда, Валюша? – Леонид оживленно бегал по пустым комнатам. Неожиданно у него в кармане зазвонил переносной телефон. – Да, да Ефим, мы уже на квартире, да смотрим. Дом? Нет, еще не купили. Нашел дом? Отлично, сейчас выезжаем. – Он оторопело посмотрел на меня. – Ефим? – с любопытством спросила Валя. – Да, Валюша. – Леонид был слегка напуган. – Ефим нам дом присмотрел. Сейчас его покупать поедем. Я с интересом думал о неисповедимых путях судьбы. Не проработав в компании и двух недель, я неведомым образом был приобщен Ефимом к местной элите, возвышен над двумя вице-президентами, получил прибавку к зарплате и поселился в престижном месте. Достаточно было снять квартиру в другом доме, и кто знает, как обернулась бы моя дальнейшая жизнь... Я вышел на лестницу и заметил, как щелочка в двери, за которой жил курчавый старенький ангел, торопливо захлопнулась. Мне вдруг захотелось заткнуть манай тряпкой и просверлить в нем огромную дырку. Глава 9. Вселенная Пусика. Мягкие и настойчивые указания Ефима по поводу средства передвижения, гармонирующего с образом скромного сотрудника фирмы Пусика, явно входили в противоречие с тайными мыслями о скромном подержанном американском автомобиле, кое-как собранном расслабленными американскими пролетариями на умирающих автомобильных гигантах лет эдак пять-семь назад. С другой стороны, постоянные мытарства с ремонтом и заделыванием дыр в старой машине и определенно позитивный опыт со съемом квартиры в Литтл-Три подсказывали, что мое положение в компании отнюдь не укрепится, если я осмелюсь приехать на работу в подержанном Олдсмобиле или Шевроле. Дождавшись ближайших выходных, я направился в автомобильный магазин. В просторном, застекленном здании автомобильного салона болтался мужичок довольно таки заштатного вида, в вытертом темно-коричневом пиджачке и с постоянно бегающими глазками. Торопливо протирая тряпочкой полированные поверхности выставленных на продажу автомобилей, он напоминал бывшего сельского механизатора из южного колхоза. «Как удивительно похожи бывают люди,» – подумал я и уже было начал проводить мысленные аналогии между представителями различных стран и народов, занимающихся приблизительно одинакового рода деятельностью, как моего сопровождающего позвали к телефону. – Грэг, первая линия! – при этих словах мужичок засуетился и подбежал к телефону. – Машенька, – сказал он на чистом русском языке. – Тетя Фаня уже приехала? Хорошо, Машенька, я все понял. Мое стройное теоретическое построение, объединяющее свойства различных стран, континентов и народов, в ту же минуту рухнуло, как карточный домик. Мужичок повесил трубку, посмотрел на меня и решительно направился в мою сторону. – Чем могу помочь? – профессионально начал он, к моему удивлению, на почти что чистом английском. Меня долго учили правилам обращения с продавцами автомобилей, торгам, сбиванию цен, но вся эта премудрая наука мгновенно вылетела из головы, когда мой взгляд встретился с чуть жуликоватыми, бегающими глазками бывшего механизатора. – Да вот, присматриваюсь к машинам. – Я ответил по-русски. –Дружок, заходи, заходи, мы тебе все сделаем в лучшем виде, – у Гриши обнаружился украинский, немного сладковатый акцент. – Видишь, как удачно, что ты на меня набрел, а ведь кто другой мог бы и надуть. Вот, например, прекрасная машина. – Он напыжился и с важным видом начал перечислять количество цилиндров, объем двигателя и прочие достоинства блестящего средства передвижения. – Для тебя сделаем хорошую скидку, ты не волнуйся, у Гриши дело в шляпе! Видишь цену на листочке? Да? Так вот, считай, что я тебе персонально снял тысячу долларов. Давно приехал? – Недавно, – уклончиво ответил я. – Есть работа? – Да, устроился. – А как ты на работу ездишь? – На юг по автостраде, затем налево. – А потом налево или направо? – подозрительно спросил он. – Налево, – с содроганием в душе ответил я. – У Пусика, значит, работаешь. – На лице у Гриши появилось мечтательное выражение. – Я работал у Ефима почти два года. При этих словах мне стало нехорошо. Похоже, что от Ефима было некуда деться. Его знали решительно все, от домовладельцев до продавцов автомобилей. На днях я разговорился в овощном отделе магазина с пожилой женщиной, покупавшей зеленый лук и капусту. Она оказалась русской и, кончено же, спросила о моей работе. – Я работаю у Пусика, – гордо ответил я. – Жуткое место, жуткое! Кошмар! – содрогнулась дама, поспешно толкнула свою коляску и исчезла среди стеллажей с помидорами и картошкой... Даже Литтл-Три, казалось, был забит Пусиковцами, так что жить в этом милом, в общем-то, городке становилось уже просто противно. Жены сотрудников гуляли на детских площадках, обсуждая продвижение их мужей по службе и присматриваясь к содержимому холодильников и к одежде подруг и их детей. Они сталкивались в магазинах, а в выходные на центральной улице было решительно невозможно пройти, не встретив нескольких коллег по службе. Иногда хотелось бросить все и уехать в восточную часть города, из которой регулярно по вечерам продолжали раздаваться звуки перестрелок. – Я всех у Пусика знаю, – продолжал Гриша с южным акцентом. – И Леню, и Бориса, и Витю. Знаешь Витю, он еще профессором в Москве был? А мне у Ефима хорошо было работать, только неинтересно, вот я и ушел. Я ведь раньше механиком в совхозе «Ильичевский» был. – При этих словах я чуть не подпрыгнул и начал уважать свои физиогномические способности. – Не слышал про такой совхоз? На Ставрополе. Миллионер, одних комбайнов было четыре десятка, тракторов, машин видимо невидимо! И я всего этого парка начальником был! – его щеки покраснели от важности. – Я ведь всегда машины любил, еще мальчишкой из «Огонька» картинки вырезал, коллекционировал. И вот здесь получаю, понимаешь, удовольствие. Бери, отличная машина, чудо техники. Машина действительно была хороша. Я зажмурил глаза и ринулся в омут. – Хочешь, в рассрочку бери, – бывший механизатор был настойчив. – Будешь платить чепуху, ну двести-триста долларов в месяц, а через два года нам машину отдашь или сможешь выкупить. Сейчас мы тебе все посчитаем, я для Пусика и его ребят все обделаю! Гриша вернулся с бойким смазливым смугловатым американцем, напоминающим гангстера из боевиков пятидесятых годов. Волосы его были по старомодному напомажены какой-то блестящей гадостью, рукава белой рубашки были завернуты до локтей, причем на одной руке я с испугом увидел татуировку, изображающую половой акт женщины с огромного размера кроликом, судя по картинке, до крайности возбужденным. С наполовину расстегнутого воротничка у начинающего гангстера свисал галстук чрезвычайно яркой расцветки, разукрашенный пальмами, крокодилами, кокосовыми орехами и еще какой-то пестрой дрянью. В зубах он держал потушенную сигарету. – Поздравляю! – он схватил мою руку и начал ее трясти. – Вы заплатите сейчас три тысячи пятьсот долларов и будете платить еще триста шестьдесят долларов в месяц - и машина ваша! Это колоссальная сделка, мы просто-таки прогораем на этом, можно сказать, торгуем себе в убыток. – А сколько нужно будет доплатить, чтобы выкупить машину через два года? – осторожно спросил я. – Да, чепуху, – гангстер достал из-за уха тупой огрызок карандаша и, пыхтя потушенным окурком, начал что-то выводить на обрывке старого конверта. – Примерно восемнадцать тысяч триста двадцать семь долларов. Я пришел в совершеннейший ужас. Только что названная цифра значительно превышала исходную стоимость нового автомобиля. – Соглашайся, не думай даже! – прошипел около уха Гриша – Ты что, отличные условия, нигде лучше не купишь! – Секундочку, секундочку! – я напряг начинавшие выветриваться из моей головы математические способности и попытался вывести условия платежа при самых худших процентах. – Здесь что-то не так! В самом худшем случае я должен заплатить гораздо меньше чем эта сумма! Чернявый гангстер помрачнел. Он посмотрел на обрывок конверта, снова что-то написал тупым карандашом, потом посмотрел на Гришу. – Сейчас бухгалтерия все проверит, – процедил он, – все будет «О кей». – Замечательная машина, – продолжал восхищаться Гриша, пока моложавый гангстер ушел подсчитывать доходы и убытки. – Лучше не придумаешь! Окна открываются, двери запираются, а какие у нее тормоза! Обладатель напомаженных волос и пестрого галстука вскоре вернулся с ворохом бумаг. На этот раз цена автомобиля была правильной. – Подпиши вот здесь, и вот здесь, а вот это означает, что на твоей машине сейчас восемьдесят миль на счетчике, а эта бумажка для регистрации, а эта для страховки, подпиши, что мы помоем для тебя машину, подпиши, что ты все понял, а теперь здесь, здесь, здесь... – Подписывай, подписывай! – шипел Гриша. – Секундочку, – я с удивлением увидел, что общая сумма, проставленная в договоре, явно превышает ту, о которой мы только что договаривались. – Ну ты же не понимаешь, – Гриша театрально пожал плечами, – они же тебе посчитали финансирование. А ты будешь брать ссуду под маленький процент, и сумма платежей получится гораздо меньше! Я глубоко вздохнул и подписал свой приговор. – Молодец, – Гриша был доволен. – Ты знаешь, когда я уходил от Пусика, мы очень хорошо с ним поговорили. И ты знаешь, что он мне сказал на прощание? – он надулся и выпятил вперед грудь – «Гришенька, – сказал он, – когда мне нужно будет ограбить банк, я возьму с собой тебя!» Что-то будто оборвалось у меня внутри при этих словах. Я еще не знал, как именно, но понял, что меня надули. Машина, впрочем, была действительно хороша. Приехав домой, я вооружился калькулятором и накинулся на многочисленные бумаги, только что подписанные мной в магазине. Все вроде бы было правильно, но в стороне от стройного столбика цифр стояла какая-то странная графа: «Дополнительные услуги» и около нее сумма в полторы тысячи долларов, пропечатанная бледными цифрами и как-то неровно. Я снова взял калькулятор. Гриша меня явно надул, финансирование было совершенно не при чем. Стоило мне снова появиться в магазине, Гриша поправил пиджак и, избегая моего взгляда, попытался скрыться в одной из комнат. – Гришенька, – ласково позвал я. – Получается какое-то недоразумение. Я Ефиму пожалуюсь! – Я даже не знаю, о чем ты говоришь! – Гриша перешел в наступление. – Купил машину и катайся, что ты меня от дела отрываешь. – Гришуля, а что это за полторы тысячи? – Ну, это мы тебе машину помыли. – За такие деньги я ее сам помою! – Пропылесосили! – Гриша явно начинал ощущать нехватку аргументов и цеплялся за те немногие из них, которые еще как-то могли меня урезонить. Он начал постепенно пятиться. – Короче, или ты меняешь мой договор, или это для тебя плохо закончится! – Сейчас, сейчас с тобой поговорят! – он выскочил наконец в комнатушку и захлопнул передо мной дверь. Из холла на меня вышел высокий, солидного вида американец в белой рубашке с галстуком, жующий жевательную резинку. Он напоминал техасского полисмена, и для полноты картины ему не хватало только ковбойской шляпы и кольта. – Чем могу помочь? – он был корректен и беспристрастен. Я попытался объяснить ему ситуацию. – Видишь ли, – он лениво развалился на кресле. – Договор ты подписал, и уже никто не докажет, что ты не согласился на эти лишние полторы тысячи. Мой тебе совет, бери машину, поезжай отдыхать, развейся. Приходи к нам через недельку, как раз начальник финансового отдела вернется из отпуска, вот тогда мы с тобой и разберемся. – Я никуда не пойду, пока мне не изменят договор! – Я схватил бумагу и в совершенно советских манерах начал писать заявление. – Я требую, чтобы представитель магазина расписался на этой бумаге! Бывший полисмен явно был поставлен в тупик, не ожидая такого поворота событий. Он не предполагал, что перед ним сидит человек, прошедший советскую бюрократическую школу и израильскую закалку. – Ну, – он медлил, не зная, что делать, – вообще-то мы ничего никогда не подписываем. – Тогда я немедленно отвожу это письмо в полицию, копию в газету и в компанию, владеющую вашим магазином! – Ну зачем же так, – на лице у продавца появилось неожиданно ласковое выражение. – Мы все уладим, сейчас я поговорю с хозяином. Через минуту он вернулся с радостной улыбкой. – Мы так хотим, чтобы вы были довольны! Вообще-то это против правил, но в вашем конкретном случае мы решили пойти вам навстречу... Когда я выходил из здания, из маленького прохода выскочил Григорий с жалкой, заискивающей улыбкой. – Вот видишь, как удачно все получилось, – пролепетал он, – Я же говорил, для тебя и Ефима все сделаю, что от меня зависит! На улице было солнечно. По расположенной рядом улице катились блестящие автомобили. В них сидели молодые и старые женщины, студенты, бизнесмены, профессора из расположенного рядом университета. Они жили в своей стране, в своем упорядоченном и привычном мире среди дорог, рядов аккуратных домиков, разделительных полос, светофоров и зеленых деревьев. Моя реальность была совершенно другой. Казалось, весь Литтл-Три был заполнен нынешними и бывшими сотрудниками компании Пусика, покупающими овощи, продающими автомобили, ужинающими в ресторанах. Я посмотрел на солнечный, прозрачный и вылизанный пейзаж, потряс головой и попытался отрешиться и увидеть перед собой настоящую, реальную Америку, не подозревающую о существовании параллельной Пусиковской вселенной. И снова в груди поднялся и трепыхнулся холодный огонек, в последнее время не дававший мне покоя. Словно в издевку за неожиданное проявление свободомыслия, передо мной появился голубой автомобиль, за рулем которого с серьезным выражением лица сидел Борис. Он увидел меня и начальственным и строгим жестом, напоминающим движения рук бывших партийных деятелей на трибуне Мавзолея, махнул мне рукой. Глава 10. Команда. Дни покатились однообразной и мутной чередой, и ужас, дававший себя знать робким холодным огоньком в груди, разгорелся и охватил мою душу. Каждый день рано утром я одевал ненавистную полосатую униформу и весь внутренне содрогался, готовясь к очередным испытаниям. Погода стояла солнечная, и ранними прозрачными часами к зданию Пусика подкатывали машины. Прохладные, сумрачные глубины здания заполнялись людьми, и компания оживала. Орал громкоговоритель, раздавались телефонные звонки, сновали люди, и к грузовому подъезду подавали грузовики, в которые загружали огромные деревянные белые ящики, содержавшие результаты сосредоточенного труда русских профессоров и китайских рабочих. Ровно в полдень наступало время обеда, и те обитатели компании, которые в этот момент не попались под руку начальству, облегченно вздыхали, засовывали в микроволновые печи принесенные из дома пластмассовые коробочки, и здание наполнялось запахами. Русские эмигранты, словно по какому-то сговору, приносили всегда одно и то же. Они разогревали домашние котлеты с жареной картошкой, и в этот момент казалось, что находишься где-нибудь в ведомственной столовой и полная баба Маня в засаленном переднике вот-вот навалит тебе в тарелку ароматное второе, да еще предложит домашних щей из кислой капусты. Неожиданно в ностальгический аромат воспоминаний вмешивался острый запах какой-нибудь вонючей рыбы с соевым соусом, принесенной китайцами из сборочного цеха, напоминая о том, что старые времена безвозвратно ушли в прошлое и отдалились в пространстве на добрую половину Земного шара... По какой-то неписаной традиции во время обеда бывшие профессора и заслуженные изобретатели расслаблялись. Быть может, на них действовала магия отдельно стоящего стола, или это запахи домашней кухни усиливали ощущение свободы, но обеденные разговоры за «русским» столом были традицией. Интересно, что в этих разговорах практически не упоминалась окружающая действительность, и посвящены они были исключительно воспоминаниям о жизни в застойной России. – У нас в почтовом ящике, – нудным и ровным голосом рассказывал заслуженный изобретатель, – как-то раз ввели такое правило, что перед уходом обязательно надо запирать бумаги в ящик стола. И вот однажды наш начальник отдела в ящик их положил, а на ключ не запер. Приходит проверяющий и первым делом ящики проверять... Изобретателя никто не слушал, так как в это время плохо выбритый космический профессор с неизменными свежими пятнами на животе увлеченно вспоминал свой поход в привокзальный ресторан в каком-то провинциальном городе, и внимание стола было направлено на него. – Мы сидим за столиком, и тут подходит опер. Молодой такой паренек, в форме, серьезный. «Ваши документики», – говорит. А за соседним столиком две местные шлюхи, все накрашенные и с какими-то солидными мужиками коньяк пьют. Ну Серега тут закатил представление. Он ему так и говорит: «Товарищ милиционер, смотрите какое безобразие! Я всю смену в забое отстоял, чтобы свои трудовые рубли заработать, еле на ногах стою. Понимаете, как рабочий человек прихожу культурно развлечься и что я вижу? Чуждые нам, понимаете, элементы сидят и не дают рабочему человеку расслабиться!». Стол грохнул от хохота. Заслуженный изобретатель обиженно замолчал, китайцы прекратили жевать рыбу, а Борис, увлеченно читающий газету за столом, отведенным для элиты, недовольно оглянулся, некоторое время изучающим и суровым взглядом смотрел на отбросы общества и снова уткнулся в газету, недовольно поджав губы. После обеда, если позволяло время, люди выходили на улицу вдохнуть хоть немного нормального воздуха, выкурить сигарету и пройти пару кругов вокруг здания, продолжая дразнить воображение тенями далекого прошлого. Выползали на воздух и бывшие жители Юго-Восточной Азии. Один из них, приезжавший на работу на огромном допотопном и проржавевшем фургончике, всегда садился в одну и ту же позу: на корточки около своей машины и выкуривал сигарету. Лицо его, восточное и непроницаемое, в эти моменты светилось каким-то особенным выражением довольства, лоснилось сытостью после только что поглощенной пищи. Казалось, он наслаждался каждым моментом этой мирной и сытной жизни, в которой с голубого неба не падают страшные бомбы, не приходится с утра до ночи стоять по колено в мокрой грязи, нагнувшись над рисовыми ростками, пытаясь заработать на жизнь себе и голодным детям, над головой есть покрытая красно-коричневой черепицей крыша и рядом стоит огромный, рычащий автомобиль. Если бы его родственники и знакомые там могли увидеть, как он сейчас живет! Как бы окружили они пахнущую бензином железную машину, щупали бы резиновые колеса и хромированные бамперы, причмокивали, посмотрев на кабину с дерматиновыми сиденьями и с окнами, завешанными ситцевыми занавесочками. Блаженна и чудесна огромная, великая, мирная и сытная страна Америка... Настроение у меня не улучшалось, работа была однообразной, и удивительные свойства Пусиковских приборов не вызывали у меня в душе ничего, кроме чувства усталости и легкого отвращения. С другой стороны, я понял, что Ефим создал нечто совершенно уникальное по форме и по содержанию. Дело, которое Ефим начал около десяти лет назад, совершенно не вписывалось в логические рамки, привычные представления, наконец, элементарные законы делопроизводства и коммерции. Даже русские люди, много повидавшие на своем веку и привычные к иррациональности и безумию окружающего, приходили в изумление, познакомившись с деятельностью Пусика. У американцев, рациональных до мозга костей, с детства привыкших к обычным законам бизнеса, при знакомстве с деятельностью компании Пусика наступала истерика, обычно заканчивавшаяся серьезным нервным расстройством и походами к семейному психотерапевту. То, что они видели в этой компании, настолько противоречило привычному, рационально-механистическому устройству всего окружающего, управляемого круговоротом денег, банками, бухгалтерией, конкуренцией и людьми в белых рубашках с кожаными тетрадками, калькуляторами и компьютеризированным распорядком дня, что психотерапевты немало пыхтели, тщательно стараясь излечить психологические травмы, нанесенные группой сумасшедших русских в самом центре американской электронной промышленности. Благодаря своеобразному гению Ефима и высочайшему уровню инженеров у Пусика не было конкурентов. Многие, правда, пытались обскакать русских, но никто из них не смог даже приблизительно повторить удивительные параметры серых коробок. Все попытки конкурентов произвести похожее оборудование заканчивались полным провалом и закупкой еще нескольких сот ящиков с надписью «Пусик». Ефим довольно ухмылялся. Его покупатели даже не подозревали, что «Пусики» собирались из самых дешевых и бросовых деталей, стоивших фирме копейки. Результатом полного вымирания какой-либо конкуренции являлась дикая и совершенно непохожая ни на что ситуация, когда огромные корпорации терпеливо, месяцами, если не годами, ждали своей очереди на выполнение заказов. Пусик не обращал на них никакого внимания и, казалось, деньги были ему совершенно не нужны. В холле компании всегда униженно толпились, сидели на стульях, вскакивали при появлении Ефима солидные господа, приехавшие на Мерседесах и БМВ молить его об ускорении производства. Они надеялись получить хотя бы одну серую коробку вне очереди, но этого обычно не происходило. «Листен, Листен, Листен! – говорил Ефим, – Это не приборы. Это мои дети. Мы работаем, вы не видите? Вы думаете, нам нужны деньги? Нет! Я не могу и не хочу расширять производство. У меня и так полно идиотов работает!». Иногда он кричал на полных, потеющих господ и грозился лишить их компанию поставок. После этого обычно приезжали делегации президентов и вице-президентов, часами сидели с Ефимом в кабинете и упрашивали его сменить гнев на милость. Иногда это удавалось, иногда нет. Ефима боялись, уважали, ненавидели, изумлялись, но неизменно продолжали покупать его изделия. Без этих серых, мышиного цвета машинок развитие цивилизации бы явно затормозилось. Ефим обычно высказывал свое отношение к происходящему в виде образов: «Они ожидали ясного, солнечного дня, пикника, а мы им... – он замолкал, пытаясь подобрать образ – ... а мы им устроили эдакий шторм, с грозой и ветром! – Ефим покачивал головой – Ну, не поджарили свои стэйки, тоже мне, трагедия! Ну да, испортили пикник... Мелкие людишки! Готовы лицо потерять ради куска железа. А зачем мне расширять производство? Только налогов больше платить, ничего, они подождут. Оботрутся и снова придут в ноги кланяться.» Так оно обычно и получалось и, казалось, этот процесс доставлял Ефиму удовольст вие и разнообразил его скучную жизнь. Для того, чтобы и работникам его было не скучно, в компании полностью отсутствовала какая-либо организация. Единственными представителями администрации были постоянно меняющиеся секретарши, отвечавшие на телефонные звонки, и пожилая дама с безумными глазами, которая принимала меня на работу. Бухгалтерия практически не велась, и горы чеков и бумаг постепенно заваливали огромный зал, прилегающий к кабинету Ефима. Почти не было и какой-либо технической документации, и большинство устройств существовали только в виде готовых электронных блоков. Естественно, не могло быть и речи о том, чтобы Ефим занялся какой-либо технической поддержкой своих покупателей или чтобы он содержал специалистов по рекламе и сбыту... Финансовый инспектор, пришедший проверять дела компании, кончил нервным расстройством. На него так подействовали не только горы финансовых документов, но и то, что Ефим приказал всем сотрудникам компании, недостаточно хорошо говорившим по-английски, вечерами заниматься изучением языка и даже нанял для этого нескольких преподавателей. Почти что каждый вечер в заваленном бумагами зале собирались испуганные люди, разучивали детские песенки и пытались вести между собой незатейливые житейские диалоги. К концу недели государственный чиновник полностью утратил жизненные ориентиры и был, по слухам, увезен в клинику, повизгивая тонким голоском и находясь в состоянии крайнего возбуждения. С тех пор государственные службы Ефимом и его делами более не интересовались, удовлетворяясь налогами, которые Ефим регулярно платил, и бросив сумасшедших русских со своим боссом на произвол судьбы. Беспорядок и хаос Ефима, казалось, полностью устраивали. Он ориентировался в хаосе как рыба в воде, изредка поднимая шум. «Когда я работал в американских компаниях, – шумел он, – на каждом рабочем месте было чисто, справа лежал карандаш, слева лабораторная тетрадь и рядом стоял сейф с бумагами. А у вас что за бардак?» Кроме гениально-безумных идей Ефима, которые когда-то легли в основание компании, все у Пусика держалось на доблестных членах элиты в полосатых рубашках. Заведовали всеми делами и держали в голове все принципиальные схемы исключительно Леонид, Борис и Андрей. Опирались они на Игоря с Петей, также имевших колоссальную память и работоспособность. При всем своем кажущемся безумии, Пусику удалось сколотить уникальную команду, которой, наверное, не было равных во всем мире, команду, способную свернуть горы. Все они знали друг друга еще по Москве и были один за другим перетащены Ефимом к себе. Первым приехал Леонид, который знал Ефима в молодости, затем Борис с Андреем. Последние, в свою очередь, перетащили к Пусику всю полосатую братию, к которой, по недоразумению, был причислен и я. Остальные работники Пусика молчаливо признавались людьми второго сорта, подозрительными и неспособными достичь сияющих высот профессионального мастерства. Ефим любил обучать их уму-разуму, попрекая прошлыми званиями и заслугами и проводя сравнение между бывшей и настоящей действительностью. – Поймите эту страну! – кричал Ефим. – Вы здесь никому на ... не нужны и все. Вы здесь абсолютный нуль, дерьмо последнее! И прекратите болтать по-русски! Сегодня вы здесь, а завтра может оказаться, что вы здесь не работаете. Понятно? Я чувствовал спинным мозгом, что любая техническая ошибка, небрежность, некстати сказанная фраза, даже пятнышко кофе на брюках, могут привести к исключению из Пусиковской элиты. Хотелось утвердиться, например сделать что-нибудь выдающееся, тем более, что постепенно я начал разбираться в странностях приборов Пусика. И вот, однажды вечером в голову неожиданно пришла простая до безобразия идея. «Не может быть, – думал я, – это было бы слишком просто. Неужели все эти люди в полосатых рубашках до этого не додумались?» – Я почувствовал возбуждение, подкатил к своему рабочему месту различные приборы и через пару часов был уверен в своей правоте. Получалось, что моя идея позволяла за секунды измерить то, на что обычно уходили десятки минут. Я был ошарашен и впервые за длительное время почувствовал прилив сил и радости: наконец-то удалось хоть чем-то оправдать свою работу у Ефима. Мимо как раз пробегал взмыленный Борис. – Как дела? – с обычным полуоскалом спросил он. – У меня, собственно, есть идея, – и я начал излагать свои соображения, чувствуя, что путаюсь и теряю нить повествования. Борис прореагировал мгновенно. – В этом случае произойдет следующее, – и он начал излагать отдаленные последствия моей идеи, о которых я даже не начинал задумываться. Я был поражен. Казалось, Борис просчитал все возможные варианты и уже ходил с готовым решением. – Неплохо. – Борис на секунду с удивлением задумался... – Неплохо! Пойдем к доске. Мы зашли в небольшую комнатку, использовавшуюся для совещаний. Борис подошел к доске, взял фломастер и быстро, волнуясь и краснея, начал покрывать белую пластиковую поверхность схемами и формулами. Он даже немного заикался. Я с ужасом понял, что с трудом успеваю следить за ходом его мыслей. Борис уже закончил выводить какое-то уравнение, его рука с невероятной скоростью бегала по доске, фломастер строчил, как пулемет. Эта дикая сцена напоминала работу сломавшегося самописца, спазматически выводящего на бумаге сигналы мощного землетрясения. – Осталось только выписать решение и разделить два полинома. – Борис схватил красный фломастер, передвинул доску и размашисто выписал решение. – Неплохо. – Он с некоторым удивлением и, как мне показалось, с недовольством посмотрел на меня. – Такие идеи приходят не часто! Поздравляю, ты только что принес фирме солидный доход. Можешь считать, что твоя зарплата окуплена. – Лицо его немного просветлело. – Я думал, что от тебя пользы не будет, – сурово сказал он, – но, видимо, был не прав. Надо признать, у Ефима действительно колоссальная интуиция. Борис еще несколько секунд с удовольствием смотрел на исписанную доску. Затем он энергичным шагом подошел к телефону: «Леонид, Андрей, Игорь, Петр, в комнату для совещаний. Повторяю, в комнату для совещаний!» – раздался с потолка его голос. Я со страхом смотрел на цепочку символов, покрывавших белую плоскость доски и чувствовал, что результат, полученный Борисом за несколько минут, еще не полностью доступен моему пониманию. Первым появился Андрей. – Посмотри-ка! – Борис был возбужден и ходил по комнате быстрыми шагами. – У нашего новобранца первый результат. И какой результат! – Он начал объяснять смысл написанного. Андрей причмокивал губами. Тем временем в комнате появились Леонид, грызущий ногти Игорь с постоянно бегающими глазами и Петя с висящими донскими усиками. – Что случилось? – Леонид как всегда пританцовывал, как будто собираясь броситься в атаку. Борис нервными движениями вытер доску, и его рука снова забегала, покрывая доску символами. На этот раз я уже успевал следить за ходом его мыслей. Андрей вскочил со стула. – Между прочим, в этом случае все можно сделать гораздо проще! – он заговорил по-русски, и его лысина тоже покраснела от волнения. Андрей стер часть надписей с доски и начал рисовать принципиальную схему. – Ребята, – Леонид тоже заговорил по-русски, – это же отлично. Посмотрите! – он подбежал к Андрею и начал пририсовывать какие-то квадратики. – Эту работу сможет сделать Игорь. – Борис сказал это тоном приказа. Игорь кивнул и нервно укусил ноготь. – Петя возьмет на себя интерфейс. Андрей разработает систему. Леонид, как насчет аналоговых входов? Я займусь программами. – Сколько потребуется времени? – Леонид достал из кармана небольшой блокнотик. – Я думаю, два дня на подготовку, два дня на прототип и месяц на массовое производство. – Борис был настроен решительно. – Две недели на производство, больше не дам! – Леонид быстро записывал что-то в блокнотик. – Сегодня же получим добро у Ефима. – Леонид, две недели нереально. Сборочные цеха, детали... – Борис недовольно поморщился. – Две недели более чем достаточно. Я знаю, что говорю. О кей? – Леонид сунул блокнотик в карман. – Не теряем времени, ребята, за работу. – Молодец, – Андрей был как всегда важен. – Оправдал доверие партии и правительства! – он с напускным величием пожал мне руку. Комнатка опустела. Я еще раз посмотрел на исчерканную доску, не веря своим глазам. Сырая идея, на отработку которой в обычных нормальных условиях ушло бы не меньше месяца сомнений, экспериментов, черновиков, была отшлифована до совершенства Борисом в течение от силы десяти минут и превращена в схемы остальной командой в течение последующего получаса. Я никогда в своей жизни не видел ничего подобного. Голова кружилась. Я выглянул в окно. На пустынной площадке стояли автомобили, над религиозным центром развевался американский флаг, в голубом небе серебристой сигарой светился самолет. Окружающий мир явно не подозревал о только что случившемся чуде. Команда Пусика стоила не одного миллиона долларов... Неожиданно мое внимание привлек полный лысый мужчина в пиджаке, бегущий вдоль здания компании и подпрыгивающий как мячик. Я узнал его: он работал в сборочном цеху и, по слухам, в России был доцентом в каком-то техническом ВУЗе. Рукава его пиджака задрались от бега, обнажив расстегнутую рубашку. Он как-то странно жестикулировал, подпрыгивал, гримасничал и вскоре скрылся за углом здания. Я потряс головой. Подпрыгивающий толстяк в расстегнутой рубашке совершенно не вязался с гармоничным американским пейзажем. Я снова посмотрел на пустынную стоянку, на которой стояли новенькие автомобили, на развевающийся на ветру флаг и далекие горы. «Почудилось...» – я потряс головой и вдруг снова заметил бывшего доцента. Он совершал ритмичные движения, напоминающие балетные па: три шага, прыжок, три шага, прыжок, расставив полные руки. Прыгун что-то выкрикивал и гримасничал. Я прислушался. – «Fuck you, Fuck you, Fuck you!» – кричал доцент, после этого следовал прыжок, затем сцена повторялась сначала. Мне стало страшно, так как по слухам несколько человек, работавших в компании Пусика, сошли с ума, а двоих или троих хватил на работе инфаркт. Как я узнал на следующий день, танцор только что получил предложение работать в другой компании и таким образом выражал свою радость. Глава 11. Беженец. Я познакомился с Олегом в незапамятные времена. Я даже точно помню когда это случилось, – именно в этот день умер Брежнев. Эпоха, породившая в гражданах огромной страны чувство тоскливой стабильности и многочисленные анекдоты, подходила к концу. Рано утром у станции метро «Площадь Свердлова» выстроились милицейские патрули, которые с многозначительным видом отсекали людские толпы от Кремля и магазина ГУМ, и мне с трудом удалось доказать, что я в действительности работаю в здании, примыкающем к Манежной площади, и являюсь нормальным и благонадежным гражданином СССР. Мрачный майор долго вертел в руках красную книжечку с гербом и надписью «Академия Наук», наконец вздохнул и сказал: «Иди парень, только быстро. Тут такое происходит...». Мне стало не по себе, так как «такое» могло означать все что угодно, например, объявление ядерной войны Соединенным Штатам Америки или внеочередные Олимпийские игры на Красной площади. – Ребята, – бородатый весельчак, работавший у нас в лаборатории, приоткрыл нам тайну происходящего, – наверняка кто-то в Политбюро дал дуба. – Откуда ты знаешь? – поинтересовались мы – Я каждый день в шесть утра слушаю юмористическую передачу «Опять двадцать пять», а сегодня ее отменили и гонят по «Маяку» симфоническую музыку. Это было серьезно и наводило на размышления. Все терялись в догадках, но то, что умер не кто-нибудь, а сам великий Генеральный Секретарь ЦК КПСС, казалось почти невозможным, и от этой мысли захватывало дух. Полуживая мумия, уже в течение многих лет с трудом произносящая отдельные слова, казалась вечной и нерушимой в своей тлеющей жизни. Ни о какой работе не могло быть и речи, научные сотрудники нервно курили. Кто-то вытащил лабораторный радиоприемник, применявшийся для экспериментов по зондированию атмосферы, размотал длинный телефонный кабель, выбросил его из окна, и сквозь рев глушилок мы услышали нервный голос диктора «Голоса Америки»: «По неподтвержденным сообщениям в Москве скончался Генеральный Секретарь ЦК КПСС Леонид Брежнев». У меня в кармане лежали билеты на симфонический концерт в Консерваторию, на который я пригласил знакомую девушку и уже назначил встречу у памятника Чайковскому. – Неужели сорвется? – с досадой подумал я и набрал телефон, указанный на билете. – Алло? – глухим, хриплым голосом ответила мне неизвестная пожилая дама. – Скажите, у вас сегодня состоится концерт симфонического оркестра? – Молодой человек, как вы можете! В такой день! – дама явно была возмущена. Я понял, что колесо истории вмешалось в личные отношения и свидание не состоится. Подошло время обеда, и я двинулся через дворик старого Московского университета в знаменитую «Кишку» – студенческую столовую, расположенную в подвале напротив Манежной площади. Город был пуст, движение перекрыто, и у входа в столовую стояли милиционеры в своих серо-голубоватых одеждах. Москва замерла в ожидании. Сквозь решетку у двери с надписью «Лаборатория коммунистического воспитания молодежи» было видно, как в Кремль на огромной скорости летят громадные черные правительственные ЗИЛы. От шуршания их шин и визга колес на поворотах посередине пустынного пространства площади становилось жутко. Машины напоминали черных жирных жуков, слетавшихся к начинающему разлагаться трупу. В этот день где-то совсем рядом, за стенами Кремля делилась власть, и уже неявно закладывалось начало конца Пролетарского Государства... Есть хотелось по-прежнему, и я попытался пройти в столовую. – Не положено! – окрикнул меня милиционер. – Так мне только пообедать! – Не положено, такое происходит, а ты есть! Неожиданно из-за двери высунулся Олег. До этого я видел его несколько раз в коридорах Института и слышал, что он собирается переходить в наш отдел. – Товарищ лейтенант, этот гражданин со мной! Пропустите, пожалуйста. – Проходи, – недовольно буркнул лейтенант. Я юркнул в приоткрывшуюся дверь. – Привет, – Олег смеялся, – мы успели проскочить внутрь до того, как они поставили оцепление, и они решили, что мы из органов. Давай, набирай поднос скорее, столовая все равно закрывается. Вскоре Олег начал работать в нашей лаборатории, и мы подружились. Он вырос в старой интеллигентной семье, чудом пережившей катастрофы первой половины двадцатого века. Решительно все мужчины в этой семье, насколько он помнил генеалогический ряд, уходивший куда-то в середину прошлого века, носили профессорское звание, и эта семейная традиция угнетала Олега, бывшего скромным кандидатом наук. Впрочем, он был еще молод... Когда все уже начало разваливаться и я собрался уезжать, Олег загрустил. –Ты знаешь, – сказал он, – я все же оптимист. Должно же все стать лучше, надо просто работать и стараться наладить жизнь. Такая огромная страна, наконец-то, появилась свобода. Нет, я не уеду. Олег провожал меня в Шереметьево. «Бог даст, свидимся когда-нибудь, – сказал он, прощаясь. – Может быть, ты еще приедешь обратно... « День был солнечный, не жаркий и не холодный, и я с тоской смотрел на странные результаты измерений, только что полученные на новой системе Пусика. Теперь мне предстояло разобраться в этой проблеме мирового значения. – «Черт бы все побрал!» – думал я. Неожиданно зазвонил телефон. – Алло! – в трубке раздавалось шипение. – Привет, – я с удивлением узнал голос Олега. – Родители мне сообщили твой телефон. Я хватаюсь за соломинку, умоляю, может быть ты сможешь мне помочь? – Да что случилось, ты где, в Америке? – В Москве, в Москве! Ты знаешь, что у нас идут бои? По улице только что проехали грузовики с бандитами, они едут брать Останкино, это же рядом с нами! Там так громыхает! На крышах снайперы палят по прохожим. Дочку только что чуть не убили, за ней гнался какой-то пьяный мародер и стрелял из обреза. Жена в истерике. Я ничего не хочу больше, моя жизнь кончена. Надо детей спасать! – Да ты что? – я был ошарашен, так как еще ничего не знал о происходящем. – Если ты только сможешь помочь, я хочу их увезти от этого кошмара. – Хорошо, Олег, я постараюсь. – Мне стало страшно. – А если это серьезно, не дай боже нам гражданской войны, – подумал я. – «Русский бунт, бессмысленный и беспощадный...» Я взволнованно вскочил с места и сразу же столкнулся с Ефимом. Он был явно в хорошем настроении. – Ну, дела идут хорошо. – приветствовал он меня. – Прибыль почти что удвоилась. Нет, надо было еще больше сделать, но я все равно доволен. И Леонид молодец, и Борис. Да и ты неплохо сработал. – Он замолк и пристально посмотрел мне в глаза. – Что? Я же вижу, у тебя что-то на уме. – Ефим, – я решил брать быка за рога. – у меня в Москве есть друг, там что-то происходит, стреляют. – Да, – Ефим сморщился, – я слышал сейчас по радио. Засранцы, совсем с ума посходили. Так что, хороший парень? – Да, он талантливый человек, прикладную математику знает, работал со мной. – Ты его получил! – Ефим иронично посмотрел на меня. – Я знаю, у тебя плохих друзей не бывает. Это святое дело, вытащим его оттуда, раз парню плохо. – У него дочку только что чуть не пристрелили. – Я не мог успокоиться. – Сволочи. – Ефим покачал головой. – Все, пусть сидит дома запершись, если только все не рванет к ... матери, сделаем ему визу и пусть вывозит семью. Все, решено, немедленно иди к секретарше, звони ему, пусть шлет бумаги, если конечно сможет. – Спасибо, Ефим! – я был тронут. – Не за что, нам люди все равно нужны, отработает все хлопоты. Хорошим людям надо помогать. Ведь он хороший человек, правда? – Очень хороший, Ефим. Спасибо! – Я, покачиваясь, бросился набирать московский номер. Москва была занята, и я с трудом пробился сквозь космические шорохи и гудки. – Олег, срочно, если сможешь, шли все документы, не высовывайся, будем стараться тебя перетащить... – У нас только что телевидение выключили! – Олег никак не мог поверить происходящему и даже был немного растерян. Сквозь шумы слышался женский плач. Возбужденный, я кинулся поделиться новостью о происходящем с Андреем. Он с важным видом сидел в кресле и обучал относительно свежего инженера принятым на Пусике порядкам. – Детали для разработок надо брать вот здесь. – Он развернулся в кресле и показал пальцем на высокий металлический шкаф. – Ключ от шкафа лежит у меня в столе в правом ящике. Рядом лежит тетрадь, и ты должен записать все взятые детали в нее. Если я увижу, что какие-то детали не вписаны, заберу ключ и все! Испуганный полноватый парень с усиками кивал. – «Ну, нагнал страху – подумал я, теперь-то точно будет все регистрировать.» – Ребята, в Москве очередной переворот или хрен его знает что! – закричал я. – На улице стрельба, телецентр штурмуют. У Андрея даже приоткрылся от удивления рот, а парень с усиками побелел. – Откуда узнал? – Андрей посмотрел на меня. – Мне только что друг позвонил. Они там все в истерике, я попросил Ефима его вытащить, если удастся. – Что? – Андрей с недовольством посмотрел на меня. – А кто он такой собственно? – Я его знаю много лет, сильный парень, не волнуйся ради бога, он моральные устои не разрушит. – Он по электронике или по программированию? – холодно спросил Андрей. Казалось, происходящий переворот уже перестал его интересовать. – Если по электронике, он должен пройти экзамен или кто-нибудь из друзей Леонида или моих друзей должен его рекомендовать. – Я его рекомендую! – рассердился я. – Извини, – Андрей был холоден. – Ты в электронике не авторитет. – Да он не по этому делу, он больше по математике и физике. – В этом случае, ты сделал очень большую ошибку. – Да что, в конце концов, происходит? – Такие решения у нас в компании не происходят без участия Бориса. Так что, пойдя напрямую к Ефиму, ты не только нарушил порядок, но и совершил прямой выпад против Бориса. – Да вы чего, охренели, что ли? Я за него ручаюсь. Приедет человек, будет делать все, о чем попросите. Да и в конце концов, это компания Ефима, а не ваша! – Я тебе не завидую, – Андрей был уже враждебен. – Борис это запомнит, а ты еще не получил вида на жительство в Америке. – Знаешь что, я сейчас же пойду к Борису и объясню ему все! – я был возбужден и раздражен. Борис сидел на своем рабочем месте, с привычным оскалом упершись в экран. – Борис, – начал я, – я хочу поговорить. – Пожалуйста, только одну минутку, – его руки совершили прощальный пассаж по клавишам. – Тут такое происходит, в Москве переворот, бои. – Что? – Борис был удивлен, но сохранял спокойствие. – Кто кого бьет? – Ничего не знаю пока, штурмуют Останкино... – Бесполезно, – Борис сжал губы. – Я бы это приветствовал, если бы видел хоть одного достойного, сильного лидера. А такой человек пока еще не появился, так, одна мелочь. В любом случае будет то же самое, так что волноваться не надо. – Борис, дело в том, что мне позвонил сейчас старый друг, и я попросил за него Ефима. – Что? – Борис нахмурился и сердито посмотрел на меня. – Кто он такой? – Он очень приятный парень... – Нам не нужны просто приятные люди, – Борис покраснел. – Нам нужны сильные люди и хорошие исполнители. – Я за него ручаюсь, он будет делать все, что ему поручат. К тому же, Олег сильный специалист. – Пойдем поговорим. – Борис вскочил, быстрым шагом прошел в пустую комнату и закрыл за нами дверь. – Ты что, не видишь, что происходит? – зашипел он. – Ефим разрушает компанию. Раньше здесь работало всего несколько человек, и все были на виду! Никто не мог носом повести или сигарету пойти выкурить, все были заняты от зари до зари! А теперь? Я вчера спускаюсь на первый этаж, а там этот, ну который заведующим отделом был, Виктор, сидит и нагло по-русски по телефону болтает с женой! Это начало конца, пойми! – Борис, ну зачем же так, ведь люди работают по двенадцать – четырнадцать часов. – Ну и что? Да они половину времени баклуши бьют! Мы уже и так напоминаем какую нибудь контору в Москве! Я уже обращался к Ефиму, мы блокируем все телефонные разговоры из компании и не будем подзывать сотрудников по личным делам. Телефонистке уже дано такое распоряжение, если кто-то звонит, выяснять, по какому вопросу, а жен вообще не соединять. Но эта гниль уже завелась, и ее надо вытравлять! Меня трясет от этого, а Ефим еще новых людей вызывает. – Борис, с Олегом все будет нормально. К тому же он коренной русский из старой, интеллигентной семьи. – Я пристально посмотрел на Бориса, ожидая увидеть его реакцию. – Это не так уж важно. – Борис неожиданно смутился. – Хорошо, если так. Я имею в виду, что с ним все будет нормально, а не его национальность, – поправился он. – А если нет? Я хочу брать только проверенных людей. Между прочим, я пригласил сюда нескольких человек и, на мой взгляд, в половине случаев сделал ошибки. Меня тоже несколько знакомых недавно просили о помощи, но я им отказал. Один уже почти визу получил, но я затормозил дело. И вообще, на мой взгляд, у нас уже слишком много русских, это пора заканчивать! Так что Ефим сказал? – Ефим сразу же согласился. – Хорошо, посмотрим, что из этого выйдет. – Борис подозрительно посмотрел на меня. – Покажи мне его бумаги, когда их получишь. – Он развернулся и недовольной походкой вышел из комнаты. Путч закончился через несколько дней, но Олег уже не изменил своего решения. Документы ему оформили на редкость быстро, и уже через пару месяцев я встречал его в аэропорту и вез покупать полосатые рубашки, на ходу объясняя сложную внутреннюю структуру компании. Олег при этом только смеялся и говорил, что ради детей готов на все. Все усилия по приведению внешности новоиспеченного Пусиковца к общепринятым стандартам пошли крахом. Борис, просидевший с Олегом около двух часов за закрытыми дверями, остался недоволен и зло буркнул мне на ходу: Я ничего не понял из его рассказов! Ты пригласил в компанию совершенно среднего специалиста. В Принстоне таких полно, лучше было коренного американца на работу взять. Я ничего не понимал, но Олег отказался рассказывать о своем разговоре с Борисом. – У меня такое чувство, что в дерьме выкупался, – грустно сказал он мне. – Честно говоря, я такого не ожидал в самых кошмарных снах. Словом, я не могу сделать того, чего от меня ждут. Ну, ничего, постараюсь выстоять, мне теперь главное тебя не подвести. Я долго перебирал возможные варианты того, чего именно ждали от Олега, и ничего не понимал. В последнее время я тщательно прислушивался к холодному огоньку, трепещущему где-то внутри, и этот верный спутник моей жизни раз от раза спасал меня. Стоило возникнуть внутри противному, подрагивающему ощущению, и я уходил в другую комнату, а там, где я только что сидел, появлялся Ефим и устраивал страшный скандал. Теперь холодное чувство возникало у меня внутри при встречах с Борисом, и я догадывался, что вся эта неприятная история была каким-то образом связана со мной. Борис явно взял курс на мордование Олега. Каждый день ему давали новые и новые задания. Олег скрипел, тужился, но задания выполнял, после чего Борис немедленно подсыпал ему еще более сложные задачки, буквально сжимая жертве горло. – Твой Олег не программист! – брезгливо высказался Андрей. – Борис им очень недоволен. – Зря вы так, – я был расстроен. – Ведь он делает все, что ему дают! – Ну и что? Борис может это сделать лучше и быстрее. И сильнее, – съязвил я. – Да ну тебя, – Андрей обиделся. – Я понимаю, он твой друг. И потом, Олег приятный парень, я ничего против него в человеческом смысле не имею. Но нам нужно делать дело! – и лицо Андрея приобрело важное и таинственное выражение. – А когда речь идет о работе, личные соображения значения не имеют! Через пару дней взъерошенный Олег прибежал ко мне. – Я еще никогда такого не видел! – крикнул он. –Захожу в сортир, а там Леонид держит гору чертежей, Ефим берет их, рвет на куски и спускает их в унитаз. Вокруг него кружком сотрудники, а он на них страшно орет. И все из-за каких-то дырок, которые они забыли просверлить! Я поскорее смылся, не знаешь, у нас в здании есть еще один туалет? Я глубоко вздохнул, так как во втором туалете была всего одна кабинка, в которую уже выстроилась очередь из сотрудников Пусика, желавших избежать встречи с разъяренным президентом. Глава 12. Эйнштейн был неудачником! На улице уже давно стемнело, но окна компании Пусика ярко светились, и около входа шеренгой выстроились машины сотрудников, слегка поблескивающие в свете фонарей своими полированными боками. С наступлением темноты жизнь в компании обычно особенно оживлялась. Леонид то и дело рявкал в громкоговоритель, собирались совещания и сотрудники суетливо сновали взад и вперед, прикручивая и прилаживая детали к серым коробкам, торжественно стоящим в сборочном цехе. Из вечера в вечер повторялась одна и та же история. Где-то около восьми часов вечера раздавался телефонный звонок. «Леонид, Леонид, третья линия, Ефим звонит!» – с легким испугом в голосе объявляла секретарша. Обычно это означало, что Ефим приближается к зданию компании в своем белом Мерседесе, и предвещало длительную вечернюю разборку со скандалом. Сотрудники втягивали голову в плечи и старались не смотреть по сторонам, судорожно оценивая свои шансы оказаться очередной жертвой вечернего обхода. «Да, да, Ефим! – бодро отвечал Леонид. – Все в порядке. Детали заказаны, я лично за этим проследил. Будет сделано. Ждем. Обязательно поговорим!» Ефим появлялся в холле выбритый до синевы, в белоснежной, слегка фосфоресцирующей рубашке с туго повязанным галстуком, распространяя приторный сладкий запах американского одеколона. Он шел по коридору со слегка наклоненной вперед головой и хищным и одновременно ироничным взглядом, напоминая быка, только что выпущенного на арену. Самое страшное было попасться ему на глаза именно в эти минуты, когда он был полон сконцентрированной энергии, накопленной за то время отсутствия в компании. Леонид объяснял мне обнаружившиеся странности в поведении серых, набитых проводами коробок, когда в коридоре появился Ефим. – Работаете? – буркнул он. – Хорошо. Леня, я вот все думаю: дела идут неплохо, правда? – Да, прекрасно, Ефим! – Леонид весь собрался, предчувствуя неприятности. – Так что нам надо переехать в Литтл-Три, я куплю большое здание. Там место хорошее, университет рядом. Как вы думаете? – Да, да Ефим, давно пора! – Леонид подобострастно улыбнулся. – Да, там правда подороже, да у нас и народа работает мало, в общем-то и здесь места полно. – Да, места сколько угодно, Ефим! – Вот я и думаю, все же надо переехать. Здесь вокруг одни компании, какое-то промышленное место, не та, не та атмосфера... Да и ездить далековато. А в Литтл Три ребята из дома на работу будут пешком ходить. Это и для здоровья полезно. Вот он, – Ефим махнул рукой в мою сторону, – он встанет утречком и пойдет пешком на работу. Или, в крайнем случае, на велосипеде поедет. А ты, – и вдруг лицо Ефима брезгливо сморщилось и покраснело, – ты даже на велосипеде не доедешь! Мудак, забрался хер знает куда! Что ты залез в глушь со своим домом? Я обомлел от такого неожиданного перехода. Всем было известно, что дом Леониду нашел лично Ефим где-то на границе Литтл-Три и соседнего городка в одном из самых дорогих и престижных жилых районов в округе. По слухам дом этот был небольшим, но стоил целое состояние, и Ефим, сморщившись, настоял на покупке, брезгливо сказав своему вице-президенту: «Не мелочись!». – Ефим, Ефим, – испуганно залепетал Леонид, – ну что ты, это же совсем близко, я дойду! – Ни хрена ты не дойдешь, идиот! Вот он, – Ефим направил на меня указательный палец, – дойдет! И Борис дойдет! А ты даже на велосипеде не доедешь, будешь утром в машину залезать! – Да нет же, Ефим, я доеду, на велосипеде там вообще пять минут! – Листен, Листен, Листен, Листен! – Ефим начал раздражаться – не перебивай меня! Я же сказал, не доедешь! Идиот, – Ефим обращался ко мне, – забрался хер знает куда, сидит там в своей деревне, у черта на куличках. Сэкономить решил! – Ефим пренебрежительно махнул рукой на Леонида, напоминающего ощипанного цыпленка. – И еще говорит, что пешком дойдет! – Ефим! – умоляюще прошептал Леонид, – я дойду! – Ты хорошую машину купил, – Ефим глядел на меня. – Только зачем было новую покупать? Это расточительство. Здесь старые машины очень хорошие, надежные. Если хочешь знать, у меня новой машины не было, пока я компанию не создал! Ефим круто развернулся и решительно пошел в цех, снова слегка наклонив голову. Только что на моих глазах произошла легкая разминка, основная часть представления только начиналась. – Как дела? – он остановился около полного, немного медлительного парня, недавно выписанного из России. По слухам, парень этот был толковым инженером. – Что ты делаешь? – Работаю, Ефим, – парень держал в руках паяльник. – А какого дьявола ты работаешь? Что ты сидишь, задницу протираешь? Что ты паяльник держишь? У нас что, паять некому? Леонид, ну-ка подойди сюда, посмотри на это безобразие! – Леонид с готовностью подбежал поближе. – Что у нас происходит? Что за бардак? Почему он сидит с паяльником? – Ефим начинал выходить из себя. – Ефим, мы начинаем разрабатывать новую систему, мы... – Листен, Листен, а на хрен нам новая система? Почему ты с усами ходишь? Думаешь, что умнее всех? Сбрей немедленно! Почему я не знаю, что в компании происходит? Может, я не прав? Ты не бойся, если я не прав, так и скажи мне: Ефим, ты хуйню порешь! Меня надо иногда посылать. Посмотри, вот он сидит, потеет, лицо бледное. Разве он может что-нибудь припаять? Отправим его в Россию взад, тоже мне техник-смотритель нашелся. – Парнишка побледнел и закусил губу. – Ефим, – робко произнес он, – мы просто хотели измерить искажения... – Листен, не перебивай меня! Мы просто хотели... Просто ничего никогда не хотят! У вас есть планы? Леонид, мне показали план? Я утвердил их? – Леонид побледнел. –Ефим, – он заискивающе заглядывал ему в глаза, – эта работа на пару часов, мы сегодня же планировали ее закончить... – Вот именно! Вы планировали! А на хер вы планируете без меня? Я не имею понятия о том, что делается в компании! Листен, Листен, Листен! Иди-ка сюда! Ефим с Леонидом закрылись в кабинете и оттуда понеслись глухие крики. Ефим вымещал свое раздражение тем фактом, что Леонид живет вне пешей досягаемости до предполагаемого нового здания компании в центре Литтл-Три. Этот факт нарушал столь желанную и недостижимую гармонию. Растерянный толстяк был бледен, на лбу у него выступили капли пота. Он так и сидел, держа в руке раскаленный паяльник и явно не знал, что ему делать – продолжать паять или дождаться решения начальства, не навлекая на себя гнев за проявленную инициативу. Остальная часть компании облегченно вздохнула, поняв, что сегодняшняя гроза прошла стороной, и с удвоенной энергией принялась за работу. Я уже знал, что произойдет дальше: крики будут раздаваться еще около получаса, после этого Ефим уйдет к себе в кабинет и начнет звонить по телефону своим адвокатам, а Леонид, потрепанный, но заряженный энергией подсядет к растерянному паяльщику и будет сидеть до полуночи, ударными темпами завершая начатый проект. Про Ефима ходили легенды. Он обладал потрясающей интуицией, на грани с мистики. Рассказывали, что однажды он летел в самолете, из Сибири в Москву с посадкой в провинциальном городе. – Не нравится мне этот самолет, – сказал Ефим, сойдя на землю . – Не полечу я на нем никуда. Где здесь ресторан? – Он заказал бутылку дорогого коньяка и напился до бессознательного состояния. Его пытались силой посадить в самолет, но Ефим уцепился рукой за ножку столика и категорически отказывался продолжать полет. Наконец, друзья махнули на него рукой и бросили, оставив пятьдесят рублей из командировочных денег. Самолет взлетел , направляясь в Москву и через сорок минут взорвался в воздухе и упал в глухой тайге. Ефим же проспался и улетел в столицу следующим рейсом. В молодости Ефим был красив и обаятелен, к тому же очень любил женщин, которые отвечали ему взаимностью. В конце шестидесятых или в самом начале семидесятых годов в Москву на гастроли приехал знаменитый балет из коммунистической Германии. Особенно в этой балетной труппе выделялась певица и танцовщица с длинными, красивыми ногами. Совершенно непонятно каким образом, но за ту неделю, в течение которой танцовщицы из ГДР трясли своими аппетитными ляжками перед Московской аудиторией, состоявшей преимущественно из солидных партийных работников и прыщавых комсомольских деятелей, Ефиму удалось соблазнить заезжую примадонну. Последняя, словно исправляя ошибки своих родителей, соблюдавших расовую чистоту и успешно очищающих Германию от избранного Богом народа, без памяти влюбилась в экзотического брюнета со жгучими глазами. Неизвестно почему, но в эту историю не вмешалось КГБ, по-видимому, стараясь не конфликтовать с представителями дружественной социалистической страны. Факт остается фактом: Ефим официально расписался с заезжей гостьей и вскоре сложил чемоданы и поехал в Восточный Берлин. Там его, правда, ждало жестокое разочарование: выдающаяся певица и танцовщица, вот уже много лет, жила в маленькой комнатушке в коммунальной квартире, стоя в очереди на отдельное однокомнатное гнездышко в пригородах столицы . Ефиму это не понравилось. Он одел галстук и пошел на прием к бургомистру, по слухам, прихватив какого-то приятеля. О чем они говорили с бургомистром, осталось неизвестным, но танцовщице на той же неделе выдали ордер на отдельную двухкомнатную квартиру. Бедняга Ефим не подозревал о том, что это было началом конца: примадонна разрыдалась, а затем высказалась в том роде, что это бесчестно, так как честные труженики социалистического государства десятки лет дожидаются своей очереди на квартиры, а никому не ведомый Ефим пошел на прием к бургомистру и все устроил за один день. Из-за таких людей, как он, идеалы социалистического строительства покрываются плесенью буржуазного стяжательства и тому подобное. «Дура какая-то!» – по легенде раздраженно сказал тогда Ефим, тут же развелся и уехал обратно в Москву. Он вел богемный образ жизни, в его комнате все время ночевали красивые женщины, иногда жены высокого начальства, а также бездомные поэты, художники и деятели возрождающегося сионистского движения, скрывающиеся от КГБ и пишущие гневные письма протеста в ЦК КПСС, лично Леониду Брежневу и в Совет Министров. – Психи ненормальные! – как-то вспоминал Ефим. – За мной увязалось КГБ, а я уже окончательно собрался сматывать удочки в Израиль. И вот у меня поселяется какой то чайник, который пишет докторскую диссертацию о «Слове о полке Игореве» и одновременно строчит протесты в КГБ. Так за нами вскоре пришли, я с трудом успел удрать. И что мне оставалось делать? Пришлось симулировать сумасшествие. Кстати, – Ефим довольно улыбнулся, – у меня это так отлично получалось, что меня ни один профессор от настоящего сумасшедшего не мог отличить! Я вот так вот головой подергивал. Они меня спрашивают: «Скажите, дорогой, вы довольны политикой партии и правительства?», а я им все время отвечаю: «Шура! Шура!». С трудом выпустили, пришлось убеждать их, что я вылечился. Затем Ефим уехал в Израиль. Об этом периоде своей жизни он вспоминал с удовольствием: – Там было здорово. Днем я работал, а вечером! Какие там были девки, какие груди, налитые, соски торчат, ноги стройные, кровь с молоком! У меня каждую ночь другая ночевала, никогда такого времени больше не было! Он удрал из Израиля, по слухам, сидя в трюме какого-то судна, так как получил контракт в Лондоне, но случай занес его в Америку. Здесь ему пришлось туго, так как Ефим понял, что и Россия и даже Израиль в области электроники безнадежно отстали от развитого мира. Ефим, которому к тому времени исполнилось уже сорок лет, работал техником за доллар в час, мыл полы, сидел с детьми и все заработанные деньги тратил на баб. «Особенно негритянки были дешевыми, – вспоминал он, – за пару долларов соглашались на все. Что делать, я же не мог без этого обходиться. А ты что, думаешь, они были хуже самых дорогих баб, которых я потом имел? Ни хера, точно такие же, даже лучше!» Америка нанесла серьезный удар самооценке Ефима, привыкшего считать себя гением. Правда, проработав пару лет техником, он понял, что окружающие его инженеры вовсе не боги, какими они казались ему в первые месяцы после приезда, а зачастую такие же бездари, как и всюду. Именно к этому периоду жизни относились часто вспоминаемые Ефимом инженеры в белых халатах, с калькуляторами и в желтых носках. Ефим вскоре профессионально вырос, с ним начали считаться, затем приглашать для консультаций. По слухам, он за день делал то, на что многие корпорации тратили годы. Помогал здесь и недюжинный талант и способности, но самое главное, что Ефим обладал каким-то сверхъестественным чутьем и интуицией. Ему достаточно было посмотреть на электронную схему, и он мгновенно чувствовал, в какой именно ее части скрыта проблема, сводящая высокооплачиваемых инженеров с ума. К сожалению, ни в одном месте Ефим не мог задержаться больше чем на несколько месяцев. Когда он впервые получил работу техника, руководство компании искало инженера. Ефим написал письмо директору с просьбой перевести его в инженеры, и его начальник, усталый пожилой индус, начал убеждать его в том, что Ефим, плохо разговаривающий по-английски и не знающий местной жизни, сможет стать инженером не раньше чем через пару лет. «Чтоб я так был здоров! – ответил Ефим. – Через два года ты придешь ко мне наниматься на работу, и я тебя не возьму. Ты бестолковый.» Ефима тут же с треском выгнали. Самое интересное, что через два года бывший начальник действительно пришел наниматься на работу в отдел Ефима, который к этому времени уже руководил проектом в большой корпорации. Как-то раз Ефиму предложили крупное повышение. Он выбрал момент, когда в кабинете президента собралось большое совещание, подошел к боссу и сказал: – Я всю ночь не спал и думал о вашем предложении. – Ну и что вы решили? – босс был настроен благожелательно, не сомневаясь, что Ефим примет предложение и будет его благодарить. – Я не смог найти ни одной причины для того, чтобы согласиться работать у кретина! – громко и отчетливо сказал Ефим. На следующий же день он был уволен. Та же история повторялась многократно в самых различных местах. Ефим срывался и начинал орать на вице-президентов и президентов компаний, издевался над ведущими инженерами, и его с треском вышибали на улицу. По слухам, испуганные сослуживцы во время скандалов даже несколько раз вызывали полицию. Заработанных денег Ефиму хватало на то, чтобы платить за комнату, в которой, кроме кровати и телефона, ничего не было, покупать водку и сигареты, приводить к себе женщин и дарить им небольшие подарки. Женщины его по-прежнему любили. Наконец, одна из знакомых Ефима вдруг забеременела и решила рожать ребенка. Ефим осмотрелся и увидел, что папаша из него получится паршивый: в доме не было ни одного стула, и на подоконниках стояли стаканы с раздавленными окурками. В этот момент в Ефиме проснулась энергия. Он решил расплатиться с долгами и купить дом. Для того чтобы заплатить по счетам, требовались деньги. Ефим со своим приятелем накупил каких-то подержанных деталей и за несколько недель собрал первую коробку с надписью «Пусик». Он рассчитывал продать пять-шесть приборов по несколько тысяч за каждый и накопить немного денег. То, что произошло, было совершенно непредвиденным: за в спешке собранные коробки положили большие деньги и сразу же заказали еще несколько. Ефим снял маленький сарай и нанял нескольких китайцев для сборки. У дверей сарая выстроилась очередь, которая с тех пор только увеличивалась в размерах, и Ефим за несколько месяцев стал мультимиллионером. Оказалось, что никто в мире не был в состоянии повторить нескольких гениальных технических находок Ефима, и его изделие намного превосходило все другие коробки по своим возможностям и точности. У Ефима родилась дочка, и он сразу же развелся с женой, об умственных способностях которой отзывался с тех пор весьма нелестно. Бывшая жена миллионера сразу же затеяла судебную тяжбу, надеясь отсудить часть ефимовских миллионов, но дело затянулось и так ничем и не закончилось. Ефим начал вести светскую жизнь, купил дорогой дом, завел знакомства с местной элитой, но остался таким же, каким был всегда. Его холостяцкое жилище было холодным и неустроенным, казалось для жизни ему хватало только старого матраца. В доме у него все время жили какие-то старые и новые друзья, женщины стали добиваться его еще больше, чем раньше, купаясь в лучах славы и денег. Они постепенно обустраивали его домик, каждая на свой вкус: одна купила рояль, другая – диван со столиком, третья – кухонный гарнитур. Ефим иногда и сам забывал, кто живет у него дома и когда и где этот нахальный парень с тошнотворным украинским акцентом, снисходительно похлопывающий Ефима по плечу, успел с ним познакомиться. Он никому не отказывал, совершенно не по-американски помогая известным и неизвестным знакомым, давая немалые деньги на операции, лекарства и прочее. Но это все было дома. На работе Ефим был другим. Он навсегда запомнил унижения своих первых лет в Америке и считал, что его компания является школой жизни для русских эмигрантов. Врожденный инстинкт подсказал ему отличное решение: как только в России начался бардак, Ефим постарался нанять как можно больше русских, в основном людей высочайшего уровня, которых он для этого выписывал из России, не скупясь, платя большие деньги адвокатам. В отличие от множества крупных и мелких жуликов, Ефим платил людям нормальную зарплату, а также за счет компании оформлял им вид на жительство в Америке. Расчет был довольно простой и точный: год-другой люди работали на него, выкладываясь иногда из-за благодарности, иногда проникнувшись ответственностью, а бывало и в страхе потерять работу. Брал он на работу и отчаявшихся эмигрантов, зачастую искренне сочувствуя их лишениям и стараясь помочь, часто подбрасывал денег. С другой стороны, болезненный и тяжелый характер зачастую приводил к тому, что он буквально истязал и уничтожал тех же людей, особенно когда не обнаруживал в них гениальности или легкого сумасшествия. К тому же, колоссальный успех вскружил ему голову, и он привык считать, что его мнение абсолютно правильно и непогрешимо. На дурной характер оказывал свое влияние и усугубляющийся диабет - стоило повыситься уровню сахара в крови, и Ефим совершенно терял самообладание. Какие-то неисповедимые психические мотивы или подсознательный гипнотизм привели к тому, что Ефим часто приходил делиться со мной сокровенными идеями. Быть может, я удачно делал вид, что всегда следую за его мыслью, даже когда он сам ее терял, и это повышало его настроение лучше, чем любая психотерапия. – Понимаешь, – в сотый раз повторял Ефим, пристально глядя мне в глаза, – ну что они вкалывают? У нас уйма денег, дела идут хорошо, уходите домой в пять вечера! Нет, у них рабство какое-то в душе, они боятся, ты понимаешь? Забитые, мать твою, это рабство у всех из России в душе, они власть уважают, начальство. Им палка нужна, ты понимаешь? Крепостные! Ты же видел – он сидит, бледный, паяет. Потому что Леонид ему приказал. Леня молодец, он гоняет людей, но в конце концов, пошли его подальше! У тебя жена, дети папу не видят, в пять вечера выключи свой паяльник и иди домой! – Ефим покачивал головой. – Сходи в оперу, здесь прекрасная опера! Я соглашался, так как чувствовал, что в этот момент Ефим говорит совершенно искренне и сам верит в свои слова. С другой стороны, недавно я оказался невольным свидетелем того, как Ефим отчитывал провинившегося сотрудника, позволившего себе покинуть работу в начале седьмого в связи с какой-то семейной неурядицей. – Сегодня ты с работы в шесть вечера ушел, а завтра убивать и грабить пойдешь! – кричал Ефим, раскрасневшись от гнева. – Так я же без обеда, – робко оправдывался позеленевший от ужаса будущий убийца и грабитель, осознавая всю глубину своего морального падения. Все сотрудники знали, что пару лет назад Ефим уволил одного из основателей компании за то, что тот начал уходить домой в начале седьмого. – Значит, сходишь в оперу? В Литтл-Три отличная опера. И купи себе домой рояль. Будешь играть, это для работы помогает. И обязательно заведи себе девку посмазливее, отвлекись. Знаешь, что ты все время с женой живешь, это же скучно! Заведи бабу и езжай с ней в Мексику. Да, – он иронично смотрел на меня, – я тебе все от компании оплачу! Только две недели из постели не вылезай и увидишь, как мозги прочистятся! Приедешь свеженький, чистенький, на работу накинешься как на зверя! – Ефим покачивал головой и неожиданно менял тему. – Вот Борис, он какой то аскет. Как будто ему ничего не нужно. Врет, кобелина! У нас была секретарша красивая, он только вокруг нее и крутился. Так и не знаю, трахнул он ее или нет... Вообще-то надо нам в компании завести красивых девок, тогда мужики будут вокруг них крутиться и дело пойдет! Леня сумасшедший! Бегает, совсем форму потерял. Жалкий какой-то. Купил себе этот идиотский дом! Зачем ему, спрашивается, дом? Хрен знает где, даже не в Литтл-Три. Ну да, там рядом, но улицы не освещены. Влез как идиот, должен заплатить полтора миллиона. Откуда он их возьмет? Кончился человек, а хороший инженер был! Совсем стал старичок, такой пигмей, как-то сжался весь, все говорит: «Да, Ефим», противно даже. Ты купил рояль? Я вчера был на концерте, какая-то актриса читала Ахматову. Хорошо читала, с душой. Но вся эта русская ментальность... Вот говорят, в России не будет фашизма. А почему собственно не будет? У них для фашизма всегда все было. Я когда уезжал, меня раздели догола, в задницу железку засунули, кольца с бриллиантами искали. Это и есть фашизм! Друга моего услали на восемь лет в Сибирь за анекдот! Это не фашизм? Как-то вечером Ефим пришел возбужденный: – Вот ты хочешь наукой заниматься, ученые все, мать вашу так! А я только что прочел биографию Эйнштейна. Ужас! Мы думаем: Эйнштейн, теория относительности, а он был деспот, тиран! Такой маленький садистик с усиками, глазки выпирающие, Альбертик! Еврейский папашка, он жену свою колотил! Точно, про это в биографии написано! Как ни вечер, он ее колошматил! Ну, наверное за дело, она тоже стерва была порядочная, но каков гусь! И вообще, ты эту науку брось. Ну что этот твой Эйнштейн сделал? Он же неудачник! Подумаешь, теория относительности! Сидел годами в комнате, на бумажке каракули писал. Неудачник! Вот посмотри на меня: я инженер. Я сделал свою коробку, напихал внутрь всякого дерьма и продаю ее за сотни тысяч. И ни один вокруг ничего похожего сделать не может! Посмотри на меня, у меня все есть, я если захочу, могу остров в океане купить и на своем Боинге на него летать! Я себя реализовал, я удачный человек! А вы все в России с ума посходили, все с комплексами, все эти мамашки и папашки: сына в университет, чтобы учился! Дерьмо! И ты тоже: наука, наука. Ты бы лучше пошел, в схемотехнике разобрался, тоже бы спаял коробку и продавал ее. У тебя все получится, я же вижу. И тоже будешь счастлив безо всякой Нобелевской премии! Этой ночью холодный огонек снова разгорелся внутри, и мне приснилось, что в сборочном зале ходит Эйнштейн с курчавой шевелюрой, в потертом свитере и стоптанных туфлях, совершенно не вписывающихся в Пусиковскую униформу, грустно копающийся в жужжащих серых ящиках и втыкающий в них кабели. Я обомлел и с какой-то болью в сердце подумал: «И он тоже». Вдруг рядом появился Ефим. Все происходило как будто в замедленном темпе. «Идиот!» – говорил Ефим и показывал пальцем в сторону Эйнштейна. – «Неудачник!» – громко кричал он, и Эйнштейн втягивал голову в плечи и склонялся над развороченной коробкой. Ефим выпячивал нижнюю губу и злорадствовал: «Посмотри на него, одевается, как бездомный, штаны какие-то вытертые. Садист!». Ефим разводил руками. Внутри у меня все протестовало, я пытался возразить Ефиму, но язык не ворочался, и грустный основоположник теории относительности тщательно укладывал провода в большой ящик. Я еще не догадывался о том, что мой сон был пророческим. Глава 13. Академик. Прямой, широкий и светлый, бывший Ленинский, а ныне уже кто его разберет какой, проспект пронизывал Москву, как стрела. По обеим сторонам его тянулись многоэтажные сталинской постройки дома, иногда запущенные, частью заново отремонтированные и массивными бельэтажами своих отштукатуренных балконов напоминавшие о прошедших временах, когда все в государстве было массивным, централизованным и упорядоченным. Когда-то, Бог ты мой, было это все или не было, ранним прохладным утром из глубоких подъездов этих домов выходили молодые курсанты с голубоватыми погонами и иезуитским взглядом, обрюзгшие генералы в грязно-зеленоватых мундирах, украшенных орденскими планками и погонами, их полные жены в вычурных платьях, профессора в черных пиджаках и подрастающие нигилисты-шестидесятники, долговязые, худые и прожорливые, вечно жующие бутерброды и читающие «Новый мир». За высокопоставленными советскими специалистами и военачальниками подкатывали «Чайки» и «Волги», жители рангом поменьше спешили к метро или толкались, пытаясь пробиться сквозь толпу к подножкам утренних, промытых троллейбусов, снующих, как жуки, по проспекту мимо прохладных, тенистых витрин магазинов «Гастроном» с рядами белых бутылок из-под кефира, фальшивыми гипсовыми сырами и связками колбас. Все это было в далеком прошлом. Тени бывших высокопоставленных обитателей домов сталинской постройки тускнели, из темных подъездов со стойким запахом кошачьей мочи бочком выходили старухи, одетые в обшарпанные старые пальто и закутанные в подобие меховых платков, ковыряли палками снег и, щурясь, смотрели вверх на яркое зимнее солнце. Уже давно не подъезжали к подъездам «Чайки» и «Волги», а по площади Гагарина носились Мерседесы и джипы, набитые странными типами, напоминающими гибрид первых секретарей райкомов с лидерами сицилийской мафии. Проспект катился от Каменного моста мимо знаменитого серого дома правительства, казалось, еще хранящего память о ночных вызовах в Кремль и драмах, разыгрывавшихся в его стенах, мимо широкой бывшей Октябрьской площади, Первой Градской больницы и площади Гагарина с металлической иглой-шпилем, на юг, оставляя в стороне Нескучный сад и старый особняк Президиума Академии наук, корпуса академических институтов, гордую неоновую надпись «Атом на службе социализма» и магазин «Изотопы». Проспект уходил все дальше и дальше, минуя справа шпиль университета и, наконец, сливаясь с перелесками и новостройками у самой окружной дороги. Академик вошел в свой кабинет и посмотрел в окно на сосны, покрытые белоснежными сугробами, голубое прояснившееся небо, соседний корпус, проглядывающий сквозь сосновую рощицу, наполовину заваленные снегом фонари, стоящие по сторонам пешеходной дорожки. Лучи солнца били в длинные стеллажи с книгами, освещали горы бумаг, лежащих на столе, пузырьки, колбы, пробирки с порошками и нагромождение блестящих кристаллов. Настроение у него было хорошее, вчера, наконец, удался замечательный и давно задуманный эксперимент. Результат оказался неожиданным, и разрозненные факты постепенно начинали складываться в цепочку - стройную, изящную последовательность логических выводов и расчетов. Он вспомнил молодость, Ленинград, ставший снова Санкт-Петербургом, великих лысоватых столпов науки и учителей в черных костюмах, измазанных мелом, деревянные лакированные кафедры, столы, покрытые зеленым сукном, бумаги, серый простор Невы и чуть сладковатый запах старого дерева. Свежесть, золотой век науки, только что создавшей квантовую механику и атомную бомбу. Какие люди ходили по этим коридорам и читали им лекции! Гиганты, непонятно каким образом пережившие революцию, голод и террор, рафинированные интеллигенты, с безукоризненно чистым, дореволюционным русским языком, с широчайшим кругозором, профессионалы, дотошные и цепкие, преданные своей профессии, мелкие осколки старой элитарной России. Они несли свои знания и потенциал им, молодым, следующему поколению, сами постепенно уходя в небытие и вымирая один за другим. Парадоксально, расцвет науки приходился на годы жесточайшего террора, колоссальных лишений народа и чисток интеллигентов. Россия, эта удивительная страна! Какой же потенциал был ею накоплен, если смогла она пережить такое и все равно быть родиной колоссальных научных идей и открытий. Кто это сказал? Страна, как мать, пожирающая своих детей. Академик с грустью вспомнил, как великие старики уходили в прошлое и все мельчало. В течение нескольких десятилетий на его глазах исчезала та одухотворенная атмосфера творчества, все меньше оставалось рядом людей большого масштаба, все больше становилось безликих, серых, помятых и ограниченных полуученых-получиновников, стремящихся урвать побольше благ, получить власть и доступ к иностранным командировкам, завидующих и устраивающих подлости, сидящих на партийных собраниях... Академиком он стал сравнительно недавно, когда порядки в Академии изменились, и политические игры уже не играли решающей роли. Да он и вправду не был типичным академиком – на заседаниях не сидел, бегал с утра до ночи с учениками, сам вытачивал детали на токарном и фрезерном станках, просиживал допоздна в лаборатории, грешил литературой, пил водку и спал у каких-то наполовину знакомых людей. Удивительное ощущение откровения и суеверного ужаса, возникавшего в душе в те моменты, когда приходилось сталкиваться с чем-то новым, было для него целью жизни, жажда этого ощущения засасывала и заставляла трудиться днями и ночами, забывая обо всем... Академик поглядел в окно. Свежесть открывавшегося снежного пейзажа, залитого ярким солнечным светом, голубые тени на снегу, напоминали, что февраль уже на исходе и близится весна. Действительно, свет уже был весенний. Вскоре на снегу появятся проталины, и вдоль дорожек потекут небольшие ручейки, обнажающие прошлогоднюю жухлую траву и грязную землю. «А все-таки стоит жить!» – подумал он. Вчерашние эксперименты сидели внутри, он отгонял от себя мысль о предстоящей работе, как гурман, предвкушающий изысканное блюдо, но результаты экспериментов то и дело прорывались наружу, вызывая те